ORD

Человек не терпит насилия!

Вы можете читать нас на следующих доменах:
ord-ua.info ord-ua.biz ord-ua.org

RSS ДПтСУ -Общение коллег

Некоторым руководителям ДПт С и МИНЮСТА очень очень не нравиться, что выкладывается в разделе ,,Общение коллег ДПтС Украины” сотрудниками вверенных им подарделений.Ну что делать господа руководители, что сколько в зеркало не смотри,а рожа ваша остается кривой.Так нечего на зеркало пенять. Все так же и осталось как и было до революции гидности. Некоторые из вас продолжают кормиться с рук криминала, выжимать из подчиненных деньги с зарплат и совершать другие противоправные действия. Не буду спорить отдельные коменты пишут дебилы, но это только отдельные личности, поэтому не стоит вам лишать себя удовольствия и почитать про себя что думают о вас ваши подчиненные.А остальным общаемся на здоровье

Версия для печати

 

 

Комментировать

Комментарии - страница 929

5.03.2019 13:55 12233321

Стаття 1. Україна є суверенна і незалежна, демократична, соціальна, правова держава.

Стаття 2. Суверенітет України поширюється на всю її територію.

Україна є унітарною державою.

Територія України в межах існуючого кордону є цілісною і недоторканною.

Стаття 3. Людина, її життя і здоров’я, честь і гідність, недоторканність і безпека визнаються в Україні найвищою соціальною цінністю.

Права і свободи людини та їх гарантії визначають зміст і спрямованість діяльності держави. Держава відповідає перед людиною за свою діяльність. Утвердження і забезпечення прав і свобод людини є головним обов’язком держави.

Стаття 4. В Україні існує єдине громадянство. Підстави набуття і припинення громадянства України визначаються законом.

Стаття 5. Україна є республікою.

Носієм суверенітету і єдиним джерелом влади в Україні є народ. Народ здійснює владу безпосередньо і через органи державної влади та органи місцевого самоврядування.

Право визначати і змінювати конституційний лад в Україні належить виключно народові і не може бути узурповане державою, її органами або посадовими особами.

Ніхто не може узурпувати державну владу.

Стаття 6. Державна влада в Україні здійснюється на засадах її поділу на законодавчу, виконавчу та судову.

Органи законодавчої, виконавчої та судової влади здійснюють свої повноваження у встановлених цією Конституцією межах і відповідно до законів України.

Стаття 7. В Україні визнається і гарантується місцеве самоврядування.

Стаття 8. В Україні визнається і діє принцип верховенства права.

Конституція України має найвищу юридичну силу. Закони та інші нормативно-правові акти приймаються на основі Конституції України і повинні відповідати їй.

Норми Конституції України є нормами прямої дії. Звернення до суду для захисту конституційних прав і свобод людини і громадянина безпосередньо на підставі Конституції України гарантується.

Стаття 9. Чинні міжнародні договори, згода на обов’язковість яких надана Верховною Радою України, є частиною національного законодавства України.

Укладення міжнародних договорів, які суперечать Конституції України, можливе лише після внесення відповідних змін до Конституції України.

Стаття 10. Державною мовою в Україні є українська мова.

Держава забезпечує всебічний розвиток і функціонування української мови в усіх сферах суспільного життя на всій території України.

В Україні гарантується вільний розвиток, використання і захист російської, інших мов національних меншин України.

Держава сприяє вивченню мов міжнародного спілкування.

Застосування мов в Україні гарантується Конституцією України та визначається законом.

Стаття 11. Держава сприяє консолідації та розвиткові української нації, її історичної свідомості, традицій і культури, а також розвиткові етнічної, культурної, мовної та релігійної самобутності всіх корінних народів і національних меншин України.

Стаття 12. Україна дбає про задоволення національно-культурних і мовних потреб українців, які проживають за межами держави.

Стаття 13. Земля, її надра, атмосферне повітря, водні та інші природні ресурси, які знаходяться в межах території України, природні ресурси її континентального шельфу, виключної (морської) економічної зони є об’єктами права власності Українського народу. Від імені Українського народу права власника здійснюють органи державної влади та органи місцевого самоврядування в межах, визначених цією Конституцією.

Кожний громадянин має право користуватися природними об’єктами права власності народу відповідно до закону.

Власність зобов’язує. Власність не повинна використовуватися на шкоду людині і суспільству.

Держава забезпечує захист прав усіх суб’єктів права власності і господарювання, соціальну спрямованість економіки. Усі суб’єкти права власності рівні перед законом.

Стаття 14. Земля є основним національним багатством, що перебуває під особливою охороною держави.

Право власності на землю гарантується. Це право набувається і реалізується громадянами, юридичними особами та державою виключно відповідно до закону.

Стаття 15. Суспільне життя в Україні ґрунтується на засадах політичної, економічної та ідеологічної багатоманітності.

Жодна ідеологія не може визнаватися державою як обов’язкова.

Цензура заборонена.

Держава гарантує свободу політичної діяльності, не забороненої Конституцією і законами України.

Стаття 16. Забезпечення екологічної безпеки і підтримання екологічної рівноваги на території України, подолання наслідків Чорнобильської катастрофи — катастрофи планетарного масштабу, збереження генофонду Українського народу є обов’язком держави.

Стаття 17. Захист суверенітету і територіальної цілісності України, забезпечення її економічної та інформаційної безпеки є найважливішими функціями держави, справою всього Українського народу.

Оборона України, захист її суверенітету, територіальної цілісності і недоторканності покладаються на Збройні Сили України.

Забезпечення державної безпеки і захист державного кордону України покладаються на відповідні військові формування та правоохоронні органи держави, організація і порядок діяльності яких визначаються законом.

Збройні Сили України та інші військові формування ніким не можуть бути використані для обмеження прав і свобод громадян або з метою повалення конституційного ладу, усунення органів влади чи перешкоджання їх діяльності.

Держава забезпечує соціальний захист громадян України, які перебувають на службі у Збройних Силах України та в інших військових формуваннях, а також членів їхніх сімей.

На території України забороняється створення і функціонування будь-яких збройних формувань, не передбачених законом.

На території України не допускається розташування іноземних військових баз.

Стаття 18. Зовнішньополітична діяльність України спрямована на забезпечення її національних інтересів і безпеки шляхом підтримання мирного і взаємовигідного співробітництва з членами міжнародного співтовариства за загальновизнаними принципами і нормами міжнародного права.

Стаття 19. Правовий порядок в Україні ґрунтується на засадах, відповідно до яких ніхто не може бути примушений робити те, що не передбачено законодавством.

Органи державної влади та органи місцевого самоврядування, їх посадові особи зобов’язані діяти лише на підставі, в межах повноважень та у спосіб, що передбачені Конституцією та законами України.

Стаття 20. Державними символами України є Державний Прапор України, Державний Герб України і Державний Гімн України.

Державний Прапор України — стяг із двох рівновеликих горизонтальних смуг синього і жовтого кольорів.

Великий Державний Герб України встановлюється з урахуванням малого Державного Герба України та герба Війська Запорізького законом, що приймається не менш як двома третинами від конституційного складу Верховної Ради України.

Головним елементом великого Державного Герба України є Знак Княжої Держави Володимира Великого (малий Державний Герб України).

Державний Гімн України — національний гімн на музику М. Вербицького із словами, затвердженими законом, що приймається не менш як двома третинами від конституційного складу Верховної Ради України.

Опис державних символів України та порядок їх використання встановлюються законом, що приймається не менш як двома третинами від конституційного складу Верховної Ради України.

Столицею України є місто Київ.


5.03.2019 13:57 12233321

Картина «Ия с дыней» (1923, долгое время картина находилась в коллекции и выставлялась в Галерее Форреста Фенна, Санта Фе, США), по мнению Тулузаковой, является парафразом «Портрета Вари Адоратской». Она развивает линию пленэрных и интерьерных композиционных портретов Фешина и родственна портретам российского периода его творчества. Дочь художника (в будущем американская балерина, арт-терапевт и искусствовед Ия Фешина) сидит на столе. В руках у неё разрезанная мускатная дыня. Рядом с девочкой художник разместил натюрморт, на котором представлены яблоки, груши, сливы, ананас и букеты цветов. Фрукты написаны в коричневой гамме от чёрного до жёлтого цвета и первыми привлекают внимание зрителя. Фон — драпировка. Фигура девочки, как и на «Портрете Вари Адоратской», сдвинута в сторону, лицо дано вполоборота, глаза опущены. Девочке соответствует другая цветовая гамма, которую образуют серовато-белый фон, скатерть, платье, золотистые волосы и нежная кожа Ии. Контраст цветовых гамм выявляет, по мнению Тулузаковой, её хрупкость, «почти нематериальность». При этом, она считает, что портрет Ии не воспринимается как обобщённый образ детства или воплощение надежды эпохи, подобно портрету Вари Адоратской, хотя живописные задачи его более сложны[43][44]. Дети в творчестве Николая Фешина Среди наиболее ценимых художником и часто приглашаемых натурщиков Николая Фешина были дети. Галина Тулузакова в своей книге о творчестве Фешина противопоставляет жанровые композиции художника, где он показывал сложность и противоречивость человеческой натуры, далеко не идеальные качества и свойства людей, присущие им от природы, его же детским портретам, где, по её словам, проявляется «его романтическая, возвышенная вера в человека». В своих портретах Фешин не делает различия между детьми из «простых» и «интеллигентных» семей — и те, и другие в его картинах олицетворяют светлый образ детства. В работах «Портрет девочки» (Вятский художественный музей имени В. М. и А. М. Васнецовых), «Девочка в розовом платке» (долгое время находилась в частной коллекции хирурга-онколога академика Н. Н. Блохина), «Крестьянская девочка» (частная коллекция, США), «Девочка» (Panhandle–Plains Historical Museum (англ.)русск., США), «Катенька» (Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан) зритель может без труда определить, что персонаж принадлежит к социальным низам[10]. В картине «Киса», портретах Нины Белькович и Миши Бардукова представлены дети из иной социальной группы, но отношение автора к своему герою не меняется[11].

В своей интерпретации изображения детей Фешин акцентирует открытость миру, незащищённость, внутреннюю чистоту ребёнка или подростка. Сам художник при этом серьёзен, в его работах отсутствует умиление перед детством. Дети в живописных работах Фешина представлены в соответствии со своими возрастными характеристиками: художник передаёт пластичность движений, нежность ещё не до конца сформировавшихся черт лица, живость, непоседливость, избалованность[11]. Для портретов Фешина и в целом характерно различие живописной кладки мазка на лице лёгкими касаниями и пастозного письма на одежде и фоне, но особенно заметно это в детских портретах художника[12].

Описание «Портрета Вари Адоратской» «Портрет Вари Адоратской» выполнен в технике масляной живописи по холсту. Размер полотна — 135 × 145 см (в каталоге выставки в московской галерее «Арт-Диваж» приводятся другие размеры — 138 × 147,2 см[2]). Слева внизу находятся подпись художника и датировка полотна: «Н. Фешин 1914»[2]. Картина входит в коллекцию Государственного музея изобразительных искусств Республики Татарстан в Казани[4]. Инвентарный номер полотна в собрании — Ж-938[1]. С 2005 года «Портрет Вари Адоратской» экспонируется в зале Николая Фешина на третьем этаже постоянной экспозиции Национальной художественной галереи «Хазинэ»[5].

На портрете изображена десятилетняя девочка, сидящая на столе среди разбросанных в живописном беспорядке игрушек и сладостей. Искусствоведы Государственного Русского музея отмечали, что она «смотрелась бы как ожившая игрушка, если бы не серьёзный взгляд взрослеющего в недетском мире подростка». Картина продолжает традицию детских образов, частью которой являются Алиса Льюиса Кэрролла (1865) и Вера Мамонтова на картине «Девочка с персиками» (1887) Валентина Серова, передающие «счастливую беззаботность детства»[13].

Лицо девочки, как отмечает Галина Тулузакова, воплощает чистоту мироощущения ребёнка. Оно изображено в той же цветовой тональности, что и фон, но выделяется более активным цветом волос и глаз. Взгляд девочки направлен на зрителя. Главный акцент художник сделал на «пытливых глазах ребёнка». Фешин изобразил на картине два разных уровня натюрморта: фрукты на столе и цветы на окне. Фон представляет серая однотонная стена, которая создаёт контраст плоскостности и объёма. Тулузакова отмечала единство в картине фигуры и окружающих её «аксессуаров»[8].

Модель картины — Варвара Адоратская

Ателье С. Фельзер. В. Адоратский с женой и дочерью Варей в казанский период, 1907 Варвара Владимировна Адоратская родилась в Казани в 1904 году. Через год её отец был арестован за революционную деятельность, сначала отправлен в ссылку, а затем выслан из Российской империи (на короткое время позже Адоратские возвращались на родину — в 1907 году в Казани в ателье С. Фельзер была сделано их семейное фото[13]). За ним последовала жена с дочерью. Семья жила в Швейцарии, а затем в Германии. С 1914 года (после начала Первой мировой войны) вместе с отцом и матерью Варвара была интернирована[14]. В 1918 году, в результате обмена, предложенного В. И. Лениным, Адоратские вернулись на родину. Семья жила в Москве, где В. В. Адоратский стал работать в Центральном государственном архиве[13], а Варвара училась во Вхутемасе с 1923 по 1925 год[15]. Семья Адоратских жила в квартире в Доме Правительства (он же — «Дом на набережной»). Мать Варвары с молодых лет была инвалидом: потеряла слух, зрение, с трудом могла передвигаться, дочь вынуждена была посвятить себя заботе о ней. Сама Варвара в юности перенесла туберкулёз и базедову болезнь, из-за этого она, предположительно, не смогла завершить учёбу в вузе[14].

Варвара в совершенстве владела несколькими языками и работала переводчицей в Институте К. Маркса и Ф. Энгельса. Она помогала отцу в научной работе, делала для него переводы, печатала на пишущей машинке, трудилась под его руководством над переводами для Института Маркса-Энгельса-Ленина (так был переименован Институт К. Маркса и Ф. Энгельса после объединения с Институтом Ленина), где её отец с 1931 по 1939 год был директором. После его смерти она работала в Институте Маркса-Энгельса-Ленина по договору[13]. Спустя многие годы Адоратская пыталась узнать о судьбе Николая Фешина, эмигрировавшего в США, через посредство своих друзей (письмо В. В. Адоратской к Н. Н. Ливановой от 20 октября 1955 года в личном архиве Н. М. Валеева)[16]. Варвара Адоратская умерла в 1963 году[14].

История создания портрета

Н. М. Сапожникова в своей мастерской. В центре вверху виден «Портрет Адоратской», написанный Фешиным. Фото сделано до 1917 года С 1912 года Фешин участвовал в выставках Товарищества передвижных художественных выставок. Наряду с реалистическими портретами Ильи Репина, самого Фешина, Сергея Малютина, на них в это время были представлены и салонные работы. Фешин с увлечением писал портреты на пленэре. Обычно это были небольшие портреты этюдного типа, созданные на ярком солнце, часто против света. Свет благодаря этому создавал едва заметное мерцающее сияние вокруг головы. Уже тогда Репин был высокого мнения о творчестве своего бывшего ученика. Позже, в 1926 году, в разговоре с советскими художниками Репин назвал Николая Фешина среди наиболее интересных современных портретистов[12].

При выборе моделей Фешин отдавал предпочтение узкому кругу родственников и близких друзей. Это позволяло достигать в портрете «проникновенной глубины и редкой психологической выразительности». Выполненные Фешиным работы обладали «не только внешним сходством с натурщиком, но и непревзойдёнными личностными характеристиками людей, к которым он испытывал особые чувства и привязанность». Таков «Портрет Вари Адоратской», дочери друзей семьи художника[17].

Отец юной модели художника В. В. Адоратский — активный участник революционного движения, член РСДРП с 1904 года, а впоследствии философ-марксист и историк — высоко оценивал полотна Фешина и ставил его «ничуть не ниже В. Серова». Однако Адоратский не одобрял, что художник часто изображал натурщиков в «надуманных позах»[18]. По воспоминаниям В. В. Адоратской, портрет был написан в казанской мастерской Н. М. Сапожниковой — её тёти[13] — весной 1916 года[19]. Фешин не только часто бывал в мастерской, но и активно участвовал в её оформлении в так называемом «русском стиле»[7]. Н. М. Сапожникова играла важную роль в жизни Фешина. Будучи его ученицей и располагая значительными материальными средствами своей богатой семьи, она выступала по отношению к художнику меценатом. Её мастерская была одним из художественных центров Казани. Г. П. Тулузакова отмечала в личности Сапожниковой «контраст присущих женщине способностей тонко понимать и чувствовать прекрасное и одновременно явно мужского склада ума и энергичного характера»[7].

В мастерской Сапожниковой (она была пристроена к располагавшемуся на Кремлёвской улице «Торговому дому М. Ф. Сапожникова», здание которого позже использовалось под Главпочтамт[20]) часто собирались художники, они не только рисовали, но и вели разговоры об искусстве — о живописцах, о цвете, о грунтах и разбавителях. Фешин, по воспоминаниям К. К. Чеботарёва, не любил много говорить на таких собраниях, но внимательно слушал участников беседы, только иногда вставляя короткие реплики, «метко и чётко определяющие его отношение к предмету разговора». Одна из бесед была посвящена так называемому «плоскостному» фону в портрете. Сапожникова была ученицей не только Фешина, но и Кеса ван Донгена, поэтому часто в своих работах апеллировала к его наставлениям, и Фешин во время беседы высказал сомнения в их целесообразности, находя манеру ван Донгена условной. Позже, создавая «Портрет Вари Адоратской», он сам использовал плоско «покрашенную» серую стену, но она оказалась здесь не «условной, а реалистически обоснованной»[21].

Спустя многие годы юная модель художника рассказывала, что история картины началась в марте — апреле 1914 года в Казани. Варя Адоратская была очень близка со своей тётей Надеждой и часто бывала у неё в мастерской. Сапожникова предложила девочке стать натурщицей Николая Фешина[13]. Адоратская рассказывала (с сохранением стиля и орфографии оригинала): «…В то время Фешин задумал написать стол, покрытый белой скатертью, а около стола девочку в одной рубашке, которая только что встала с постели и кормит с ложки куклу. …Тётя предложила, чтобы Николай Иванович написал меня. Мне было тогда 9 лет, я была довольно застенчива и дика. Когда тётя Надя сказала мне, что я должна буду позировать в одной рубашке, я категорически отказалась и сказала, что куклу я никогда не кормлю с ложки, потому что: „она ведь есть не может“. Помирились на том, что я надену белое батистовое платье, а кукла будет лежать рядом со мной. Переговоры эти происходили, конечно, без Николая Ивановича. Сперва он посадил меня в плетёное кресло около стола, но потом решил посадить на стол. Мне это очень не нравилось, потому что было очень неудобно и даже больно сидеть, постоянно немели ноги. Но спорить с Н. И. было невозможно и приходилось покоряться. Сперва на мне был надет широкий пояс с синими, жёлтыми и красными пятнами. Но Н. И. это не понравилось, и он нашёл кусок матовой шёлковой материи более блёклых тонов и переделал то, что было написано сначала. То же самое он сделал с платьем куклы-японки, которая лежала рядом со мной. На ней было яркое платье с красными, жёлтыми и синими цветами. По желанию Н. И. на неё надели другое — голубоватое, и он переделал его на картине» — Варвара Адоратская. Воспоминания[18] Адоратская вспоминала, что сначала Фешин сделал набросок всей композиции на холсте углём, потом написал лицо, а все другие элементы композиции лишь наметил. Позже, заканчивая работу над лицом, художник постепенно завершил и всю картину. Варвара Адоратская вспоминала: «Положит мазок и отбежит, чтобы посмотреть издали, потом опять возьмёт краску на кисть и снова бежит к холсту, движения у него были порывистые, работал он с большим темпераментом и увлечением». На сеансы юная натурщица ходила более месяца три раза в неделю. Работу над натюрмортом Фешин продолжал и в отсутствие девочки[18].

Картина в собрании музея Портрет девочки Фешин предложил отцу Вари Владимиру Адоратскому, но тот отказался от его приобретения. Поэтому его приобрела Н. М. Сапожникова. Она завещала портрет племяннице — Варе Адоратской, которая послужила для портрета моделью. В ГМИИ РТ портрет был передан в 1964 году Сергеем Николаевичем Разумовым[13][2] В Москве у Разумова, который был близким человеком В. В. Адоратской и унаследовал коллекцию картин Николая Фешина после её смерти в 1963 году, сложилась крупное собрание работ художника. Наряду с «Портретом Вари Адоратской» в него входили и многие другие значительные произведения, такие как портреты С. М. Адоратской (1910), портрет Миши Бардукова (1914), портреты Н. М. Сапожниковой (два этюда 1915 года и два большеформатных портрета 1916 года), портрет Е. М. Конуриной (1917)[22].

Здание Казанского пехотного юнкерского училища (в перестроенном здании в XXI веке расположена Национальная художественная галерея «Хазинэ», где экспонируется картина). Старинное фото Подготовка в Казани персональной выставки Николая Фешина в 1963 году потребовала активной исследовательской и поисковой работы. Был выявлен круг людей, у которых могли храниться его произведения. Сотрудники казанского музея в начале 1963 года прибыли в Москву и познакомились с Варварой Адоратской. Зная о своей неизлечимой болезни, она согласилась продать коллекцию казанскому музею, однако собственный портрет хотела видеть в Третьяковской галерее, а не в казанском музее. После смерти Адоратской и перехода её коллекции к С. Н. Разумову переговоры пришлось начинать заново, но в конце концов он согласился на предложение продать работы Фешина казанскому музею. Это касалось всех работ коллекции, кроме «Портрета Вари Адоратской», который он собирался передать в соответствие с волей умершей в Государственную Третьяковскую галерею. Однако под влиянием настойчивых уговоров казанского музея он согласился передать этому учреждению картину[23]. Передача картины состоялась в 1964 году[22].

Картина неоднократно представляла творчество Фешина на крупных отечественных и международных выставках. Среди них были 43-я выставка Товарищества передвижных художественных выставок в 1915 году, а также экспозиция «От Казани до Таоса», проходившая с ноября 2011 года по февраль 2012 года в Национально-художественной галерее ГМИИ РТ. В рамках экспозиции 2011—2012 годов была проведена выставка «Фешин, Варя и я», подготовленная семейной студией ГМИИ РТ. Для этой выставки группа детей создала свою версию картины «Портрет Вари Адоратской». Под руководством заведующей сектором музейной педагогики М. С. Обшивалкиной дети также провели фотосессию по картине Николая Фешина, снимки которой стали экспонатами этой выставки[13]. Помимо этого, картина была представлена на выставке, посвящённой творчеству Николая Фешина, проходившей сначала в Казани в 1963-м, а затем — в Москве в 1964 году, на выставке 1992 года, в 2004 году в галерее «Арт-Диваж» (Москва), а также в Казани на выставке 2006—2007 годов[1]. Полотно было реставрировано в 1973 году во Всероссийском художественном научно-реставрационном центре имени И. Э. Грабаря[2].

Картина Николая Фешина — большой по формату композиционный портрет-картина[11]. Портрет-картина, в понимании Тулузаковой, — произведение, изначально задуманное Фешиным как некое обобщение. В таком портрете синтезируются индивидуальные характеристики модели, но он претендует ещё и на создание типичного и одновременно идеального образа человека своего времени[7].

В оценке искусствоведов и зрителей Современники о картине

Валентин Серов. Девочка с персиками, 1889 Впервые картина была представлена широкой зрительской аудитории в год её создания на периодической выставке Казанской художественной школы. Искусствовед П. Е. Корнилов вспоминал, что его знакомство с творчеством Н. И. Фешина состоялось именно на этой на выставке, проходившей в здании художественной школы. Внимание Корнилова привлёк «Портрет Вари Адоратской», хотя на выставке были представлены и другие значительные работы художника, в том числе «Бондарка» и «Портрет жены». В портрете В. Адоратской ему нравились простота и ясность композиции, сам «образ миловидной девочки», натюрморт на столе и благородная серовато-перламутровая гамма, господствующая в картине. Картина вызвала в памяти Корнилова работы Валентина Серова[24]. Журналист Вл. Денков в статье 1915 года даже утверждал: «…для портрета „Вари Адоратской“ несомненно послужила образцом серовская же В. Мамонтова („Девочка с персиками“) — фрукты на скатерти, смуглое лицо, серая стена и кусок окна»[25].

Пётр Максимилианович Дульский, автор первой монографии о творчестве Николая Фешина Живописец и педагог, ученик Николая Фешина, А. А. Любимов, побывавший на этой же выставке, вспоминал через 60 лет: «Помню, в 1914 году на периодической выставке школы очень сильное впечатление произвёл на меня портрет девочки Адоратской, сидящей на столе среди натюрморта. Какая свежесть, какая мощь и вместе с тем какая деликатная сдержанность и какая высокая общая культура портретной живописи! Невозможно забыть, пройти мимо этого шедевра живописи Фешина. Публика осаждала, теснилась, каждому хотелось поближе посмотреть кухню живописи и технику исполнения этого чудесного портрета». — Александр Любимов. Воспоминания о Н. И. Фешине[26] В первой монографии о творчестве Николая Фешина, которая вышла в 1921 году в Казани, искусствовед Пётр Дульский писал о картине «Портрет Вари Адоратской»: «Это весьма красивая вещь, чуть ли не лучшая из всего исполненного Н. Фешиным, изображает портрет девочки во весь рост, скомпонованный с левой стороны картины. Модель изображена в довольно спокойной позе, усевшись на углу стола. Ровный, серый тон фона служит прекрасной рамкой портрету, красочный же натюрморт, изображающий металлический кофейник[Прим 1], вазу с апельсинами и виноградом, голубую фарфоровую чашку, исполнены с большим вкусом и мастерством; сам же портрет удивительно мягкий, приятный по тонам, хорошо вяжется со всей этой окружающей обстановкой, в целом дающей стройное художественное впечатление» — Дульский. Н. Фешин[27] Оценка советскими искусствоведами

Илья Репин. Стрекоза. Портрет В. И. Репиной, дочери художника, 1884 Искусствовед Владимир Воронов писал о «чистейшей перламутровой живописи, завершённой реалистической форме» картины, по «мягкой, изысканной гармоничности» он ставил портрет Вари Адоратской в один ряд с полотном Ильи Репина «Стрекоза» и «Девочкой с персиками» Валентина Серова[28].

Искусствовед, специализировавшаяся на живописи Серебряного века, С. Г. Капланова отмечала серьёзность и душевную мягкость образа девочки, которую художник написал «словно внезапно». Глаза девочки задумчивы, внимательны и ясны, золотисто-русые волосы уложены в косички, своеобразна посадка гибкой фигуры. Цветовую гамму полотна Капланова охарактеризовала как нежную, радостную и одновременно изысканную. Она особо выделяла мастерство художника в изображении белой скатерти, белого батистового платья и голубовато-зелёного банта. Натюрморт на картине Капланова называла «прекрасно написанным», он включает чайник на спиртовке, апельсины, гранаты, орехи, вазу с фруктами и куклу в голубом платье[19]. В более раннем очерке творчества Николая Фешина, относящемся к 1964 году, Капланова отмечала светлую и радостную атмосферу портрета Вари Адоратской. Она писала о чувстве недоумения, которое порождает знакомство с картиной. Оно вызвано необычайностью композиции и неожиданностью расположения модели. Портрет, по её мнению, интересен не только трактовкой образа девочки, но и цветовым решением. Портрет вызвал у советского искусствоведа в памяти лучшие детские портреты русской живописи второй половины XIX века. Она отметила карие задумчивые, внимательные и ясные глаза ребёнка, своеобразную посадку гибкой фигуры девочки «с чудесной, мягкой но линиям, шейкой»[29].

Александр Головин. Девочка и фарфор, 1916 Доктор искусствоведения Ида Гофман сопоставляла картину «Девочка и фарфор» (1916) Александра Головина и «Портрет Вари Адоратской» Николая Фешина. Общими элементами для них она называла декоративность и сюжет — дети и красочный натюрморт на столе. При этом, каждый художник, по её мнению, решал этот сюжет по своему. У Фешина изображена условная, придуманная ситуация: девочка сидит на столе среди живописного беспорядка неубранной посуды и разбросанных фруктов. Она — главный объект внимания художника. Вещи, цветы, книги, картинки на стенах — эти яркие пятна располагаются вокруг её фигурки в светлом платье, создавая своеобразную атмосферу мира ребёнка. В лице Вари не ощущается безоблачного счастья, оно не по-детски серьёзно и тревожно. Этим образ, с точки зрения искусствоведа, близок Фросе на картине Головина[30].

Вместе с тем, при сходстве трактовки портрет Головина решён, с художественной точки зрения, иначе, чем у Фешина. Девочка на картине Головина включена в общую цветовую композицию холста как один из её компонентов. Маленькая фигурка пятилетней девочки размещена не на столе, как у Фешина, а у стола, на котором возвышается большая масса масса дорогих цветов и коллекционного фарфора. Лицо Фроси по воле художника оказывается на уровне натюрморта. Портрет превращается художником в спектакль, где актёрами, наряду с девочкой, становятся цветы и вещи. Художник тщательно подобрал объекты и продумал композицию (объекты расположены согласно величине, форме и окраске). Поместив сзади зеркало, художник удвоил количество предметов на столе, одновременно увеличивая впечатление этой массы красивых вещей[30].

Искусствовед А. Б. Файнберг отмечал в своей книге «Художники Татарии», вышедшей в 1983 году, в применении к картине талант Фешина-колориста. Художнику, по его мнению, удалось создать тонкую цветовую гамму, в которой доминирует серо-жемчужный цвет, оживляемый яркими всплесками синих, жёлтых, красных пятен. Сам образ Вари «одухотворён бережным отношением художника к модели»[31].

Российские искусствоведы 1990-х годов о картине В статье «Возвращение Вареньки» казанский искусствовед, заслуженный работник культуры Республики Татарстан А. И. Новицкий отмечал «звероподобность» мужских лиц и «тупость женских физиономий» на картинах Николая Фешина. По его мнению, эстетизм у художника преобладает над психологией. Новицкий оценивал «Портрет Вари Адоратской» как чуть ли не единственную вершину в творчестве Фешина[32][7].

Художник и искусствовед С. Н. Воронков писал, что композиция картины построена на контрастах, гармония и спокойствие в образе девочки противостоят хаосу натюрморта на столе (по его мнению, это могло быть рефлексией на происходящие в то время в России события). Фигурка девочки изображена детально и материально в противовес эскизному натюрморту. Портрет тонок по колориту и живописи. Его отличают «сделанность», свежесть, кажущаяся лёгкость исполнения и не всегда характерная для Фешина сдержанность живописного темперамента. Композиционную асимметрию картины Воронков считал характерной для эпохи модерна. Равновесие, несмотря на асимметрию, достигается контрастами фактуры мазков, цветовыми и тоновыми контрастами, разностилевыми приёмами, за счёт соотнесения светлых и тёмных тонов (сыграли свою роль просчитанные художником размер и количественные соотношения цветовых пятен). Благодаря этому внимание зрителя сосредоточено на лице девочки (хотя её головка смещена от геометрического центра, и геометрическим центром оказывается апельсин в руках Вари)[33].

Развёрнутость стола и «прорыв стены подоконником» усиливают глубину пространства. По мнению Воронкова, художник продиктовал зрителю сложную траекторию перемещения взгляда зрителя при рассмотрении полотна. Натюрморт играет роль живописного центра полотна «Портрет Вари Адоратской». От него взгляд зрителя перемещается на девочку. Голубые глаза девочки не по-детски серьёзны, в них зритель чувствует её интерес к миру[33]. С фигуры Вари взгляд зрителя переносится на миниатюры и рисунки на стене, на цветы на подоконнике и вновь возвращается к натюрморту (написанному живописно, насыщенно, пастозно, фактурный мазок здесь соединяется с тонкой лессировочной живописью в стиле французского академиста XIX века Жана Огюста Доминика Энгра, использован эффект свечения белого холста). Внутри этого, по мнению Воронкова, воображаемого кругового движения взгляда находится светло-серая стена (окрашенная полупрозрачно, широким флейцем). Она не воспринимается как пустота, а расширяет пространство и даёт «выход» из картины. Живописная гамма построена на градациях светлых тонов. Белый цвет (платье и скатерть) воспринимается Воронковым как символ чистоты и непорочности. Оранжевая гамма (апельсины и их корки, цветы бегонии на подоконнике, алый цвет губ девочки) — как радость детства. Присутствует также ультрамарин с его оттенками (голубые чашка и тарелки на столе, синее блюдце на подоконнике, голубизна глаз девочки). Чёрная краска (чёрные туфли, чайник, коробочка на столе, волосы куклы, косички девочки, игольница, рамка миниатюры, горшки на подоконнике), подобно оранжевой гамме, кругообразно проходит по холсту. Это — одна из причин единства композиции картины[34].

Миниатюра в тёмной рамке на стене — устойчивая цветовая доминанта на вертикальной оси и «мост» между головкой Вари и подоконником, образующий диагональную линию. Воронков отмечал, что, несмотря на хаотичность изображённых объектов, «в картине ничего нельзя убрать или добавить без ущерба для композиции». Художник создал композицию портрета с учётом её восприятия зрителем (большую роль при этом играют цвет и его эмоциональное воздействие). При развороте композиции она, по мнению Воронкова, потеряет равновесие и смысл. Российский искусствовед считал картину «Портрет Вари Адоратской» примером композиционного и живописного мастерства, опирающихся на интуицию и анализ художника[34].

Российские искусствоведы 2000-х годов о картине Кандидат искусствоведения Антон Успенский отмечал, что картина «опрощается и уплощается при репродуцировании, исчезает пронзительность обретённого в картине эмоционального равновесия, гаснет серебристо-серый свет»[35]. Успенский обращает внимание на некоторые любопытные, с его точки зрения, детали:

Варя сидит почти на краю стола в неудобной позе, напряжены её подогнутое колено и прямо «тянутая спинка»[35]. в руках у девочки некий оранжевый плод, «которому нет названия». Художник изображал этот «неперсик» в большом количестве своих работ, в разных картинах он похож на мандарин, на хурму, «никогда не опрощаясь до внешности апельсина»[35]. девочка сидит в окружении подарков, но демонстрирует безразличие к ним: к гостинцу в руках, кукле и книжке, она придавила ногой плюшевого медвежонка, голубая кружка стоит слишком далеко, чтобы до неё можно было бы дотянуться[35]. художник показывает неустойчивость запечатлённого им мира: «Стол замусорен так изысканно, что любуешься медово-красной кожурой и ультрамариновыми очистками. Ребёнок „подвешен“ среди опасного окружения, девочка посажена как на остановленные качели, снизу на скатерти чернеет межа мережки, над головой границу держит багетная рамка. Самое близкое к её лицу пятно — тёмная пушистая игрушка, висящая на нитке в руках своей розовой товарки». «Во всём — беспокойство», эмоции Вари непредсказуемы[35]. непонятно, где происходит действие картины: «Высокое окно намекает на подвал, рассеянный свет подразумевает чердак»[35]. Кандидат искусствоведения Д. Г. Серяков оценивал картину как произведение стиля модерн[36]. Он отмечал, что плоскость светло-серой стены подчёркивает условность зрительного пространства. Колорит портрета сдержанный, он строится на сочетаниях различных оттенков белого и серого, но ярко и сочно написаны горшки с цветами, посуда на столе и фрукты. Контраст с фоном стены составляют также тёмные волосы девочки, чёрные туфли и металлический чайник на столе. Серяков подчёркивает использование художником тёмные фрагментов, выполненных мазками ультрамарина, когда Фешин использует оригинальный оптический эффект (смешение — на расстоянии ультрамарин сливается с рядом лежащими цветами в один тон, но при приближении он создаёт резкие контрасты). Этот эффект Фешин использовал при изображении волос и карих глаз девочки. Серяков считает, что в этой картине Фешин обращается к эффекту намеренной незаконченности («нон-финито»), но здесь этот эффект имеет «более сдержанное звучание», чем в других его картинах, «тяготеет к естественной условности живописной манеры»[37].

По мнению Серякова, при использовании «нон-финито» общие формы изображения на «Портрете Вари Адоратской» хорошо «читаются», но при «детальном рассмотрении картины начинают вибрировать и местами распадаться на хаотичную гущу мазков». Он считает, что картина Николая Фешина — яркий пример того, что «нон-финито», «являясь гиперболизацией закономерных условностей изобразительного языка (где неизменно присутствует художественный отбор главного от второстепенного, и выразительность начального технического элемента — красочного мазка — естественным образом живёт в общей структуре картины), может проявиться не только как прямой путь к нарастанию абстрактного начала в произведении, но и как в целом свойственный реалистической манере изображения стилистический подход»[36].

Г. П. Тулузакова писала, что с первого появления на выставках картину Николая Фешина зрители непроизвольно связывали с известным полотном В. А. Серова «Девочка с персиками». Два произведения имеют достаточно много общего: объект изображения, выразительные средства, настроение (атмосфера равновесия, гармонии и счастья[38][39][40]). Тулузакова отмечала, что до рубежа XIX—XX веков детям в изобразительном искусстве не придавалось большого значения. В картинах «Девочка с персиками» Валентина Серова и «Портрет Вари Адоратской» Николая Фешина авторы запечатлели образ «надежды усталого, больного времени, чреватого социальными катастрофами»[40], «глоток чистого воздуха среди скепсиса и разочарований, это желание обрести ясность среди сложностей и противоречий»[11].

По мнению Г. П. Тулузаковой, «Портрет Вари Адоратской» является не повторением более ранней картины Валентина Серова, а собственной вариацией художника на тему предшественника. Фешин изобразил девочку сидящей на столе, что делает её частью «изысканного натюрморта». Это даёт возможность автору подчеркнуть «естественную грациозность, нежность пластики детского тела». Художник тщательно прописывает детали натюрморта, который воспринимается вполне реалистично в соответствии с портретным изображением девочки. Ситуация, изображённая на картине, по мнению Тулузаковой, искусственна, но воспринимается зрителем достаточно органично. Тулузакова, как и другие искусствоведы, подчёркивает, что композиция картины асимметрична — фигура девочки смещена в сторону от центральной оси полотна. При этом, лицо героини находится в оптически активной части холста[11].

Пабло Пикассо. Девочка на шаре (1905) на советской марке 1971 года Детали интерьера, такие как окно с цветочными горшками, миниатюры на стене, посуда и фрукты, изображённые на столе, несут, по мнению Тулузаковой, двойную смысловую нагрузку. С одной стороны, это — атрибуты повседневности, воссоздающие атмосферу семейного уюта. С другой стороны, эти предметы являются важными цветовыми и фактурными акцентами. Настроению полотна соответствует спокойный колорит фона с разнообразными оттенками и переливами серого цвета. Тулузакова отмечает, что этот цвет на картине «приобретает качества перламутра, драгоценности»[8].

Художник использует контрастные и интенсивные цвета: оранжевый, жёлтый и голубой. Расположение цветовых пятен подчёркивает ритм картины: светло-каштановые[Прим 2] волосы девочки, оранжевые апельсины на столе и в её руках, оранжевые цветы на подоконнике. Пределом холодных тонов картины оказывается чёрный, пределом тёплых цветов — жёлтый. Наиболее светлым пятном на картине является платье девочки. Оно приобретает теплоту по контрасту с холодной стеной[8].

Кисть Николая Фешина достаточно сдержанна, но в натюрморте проявляется характерная для его творчества экспрессивность. Небрежные мазки (благодаря этому они рельефны и свободны) передают не только форму предметов, но и предметные качества материалов: серебро чайника, прозрачность вазы, фактуру апельсинов или винограда. Эффектным, по мнению Галины Тулузаковой, является изображение стакана — художник провёл мастихином по невысохшей ещё краске и добился эффекта стекла. Сквозь него просвечивают лежащие на столе фрукты. В беспорядке разбросанных по столу предметов Тулузакова видит непринуждённость домашней обстановки, а также возможность продемонстрировать зрителю запоминающийся декоративный эффект. Картина — произведение, где содержательную и формальную стороны невозможно разделить[8].

Художественный критик и поэтесса Лариса Давтян писала, что первоначально восприняла героиню картины как «огромную куклу с очень человеческим лицом», поскольку девочка сидит в полный рост на столе. По её мнению, это — не просто дурной тон, а опасный вызов сакральному представлению «стол — Божий престол». Вслед за этим она поняла, что это и не исполнение роли куклы (подобно Суок из «Трёх толстяков» Юрия Олеши), поскольку выражение лица девочки серьёзно, она явно ощущает неуютность пребывания на таком подиуме. Во взгляде Вари Адоратской Давтян прочитала недоуменный вопрос ребёнка к странным взрослым: «И зачем вы меня сюда посадили?» У девочки, сидящей на столе, нет, по мнению критика, того внутреннего равновесия, которое присутствует у девочки, балансирующей на шаре, на картине Пабло Пикассо[41].

Николай Фешин. Ия с дыней, 1923 Лариса Давтян отметила вызов и художественную провокацию в картине Фешина, если не в стиле Пикассо, то в собственной манере Фешина извлекать диссонансы на глубинно-подсознательном уровне, демонстрировать высокую требовательность к юной модели, отсутствие снисходительности и скидки на возраст. Мир детства он обозначил в элементах декора, а не в выражении беззаботности на лице ребёнка[42]. Портрет Вари Адоратской Материал из Википедии — свободной энциклопедии Перейти к навигацииПерейти к поиску Fechin adoratskaya.jpg Николай Фешин Портрет Вари Адоратской. 1914 Холст, масло. 135 × 145 см Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан, Казань (инв. Ж-938[1][2]) «Портрет Вари Адоратской» — картина российского художника Николая Фешина. Создана весной 1914 года в Казани в мастерской ученицы художника — Надежды Сапожниковой[3]. Картина входит в коллекцию Государственного музея изобразительных искусств Республики Татарстан в Казани[4] и демонстрируется в постоянной экспозиции зала Николая Фешина в Национальной художественной галерее «Хазинэ»[5]. Искусствовед А. Е. Кузнецов в статье, посвящённой демонстрации картины на выставке в московской галерее «Арт-Диваж», назвал полотно одним из самых блистательных детских портретов в истории не только русского, но и мирового искусства[6].

Картина относится к наиболее значительному, по мнению кандидата искусствоведения Г. П. Тулузаковой, периоду творчества художника — к 1914—1918 годам. В это время, выбирая форму интерьерного портрета-картины, Фешин пытался создать обобщённый, многогранный образ, который синтезировал бы психологические характеристики модели и изображённого на картине её сиюминутного настроения или состояния[7]. «Портрет Вари Адоратской» Тулузакова называет «наиболее полной и совершенной формой образа детства в творчестве Фешина». По её мнению, картина — одно из самых гармоничных созданий художника, ясное и по мысли, и по конструкции, визитная карточка русского периода творчества


5.03.2019 13:58 12233321

Картина «Ия с дыней» (1923, долгое время картина находилась в коллекции и выставлялась в Галерее Форреста Фенна, Санта Фе, США), по мнению Тулузаковой, является парафразом «Портрета Вари Адоратской». Она развивает линию пленэрных и интерьерных композиционных портретов Фешина и родственна портретам российского периода его творчества. Дочь художника (в будущем американская балерина, арт-терапевт и искусствовед Ия Фешина) сидит на столе. В руках у неё разрезанная мускатная дыня. Рядом с девочкой художник разместил натюрморт, на котором представлены яблоки, груши, сливы, ананас и букеты цветов. Фрукты написаны в коричневой гамме от чёрного до жёлтого цвета и первыми привлекают внимание зрителя. Фон — драпировка. Фигура девочки, как и на «Портрете Вари Адоратской», сдвинута в сторону, лицо дано вполоборота, глаза опущены. Девочке соответствует другая цветовая гамма, которую образуют серовато-белый фон, скатерть, платье, золотистые волосы и нежная кожа Ии. Контраст цветовых гамм выявляет, по мнению Тулузаковой, её хрупкость, «почти нематериальность». При этом, она считает, что портрет Ии не воспринимается как обобщённый образ детства или воплощение надежды эпохи, подобно портрету Вари Адоратской, хотя живописные задачи его более сложны[43][44]. Дети в творчестве Николая Фешина Среди наиболее ценимых художником и часто приглашаемых натурщиков Николая Фешина были дети. Галина Тулузакова в своей книге о творчестве Фешина противопоставляет жанровые композиции художника, где он показывал сложность и противоречивость человеческой натуры, далеко не идеальные качества и свойства людей, присущие им от природы, его же детским портретам, где, по её словам, проявляется «его романтическая, возвышенная вера в человека». В своих портретах Фешин не делает различия между детьми из «простых» и «интеллигентных» семей — и те, и другие в его картинах олицетворяют светлый образ детства. В работах «Портрет девочки» (Вятский художественный музей имени В. М. и А. М. Васнецовых), «Девочка в розовом платке» (долгое время находилась в частной коллекции хирурга-онколога академика Н. Н. Блохина), «Крестьянская девочка» (частная коллекция, США), «Девочка» (Panhandle–Plains Historical Museum (англ.)русск., США), «Катенька» (Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан) зритель может без труда определить, что персонаж принадлежит к социальным низам[10]. В картине «Киса», портретах Нины Белькович и Миши Бардукова представлены дети из иной социальной группы, но отношение автора к своему герою не меняется[11].

В своей интерпретации изображения детей Фешин акцентирует открытость миру, незащищённость, внутреннюю чистоту ребёнка или подростка. Сам художник при этом серьёзен, в его работах отсутствует умиление перед детством. Дети в живописных работах Фешина представлены в соответствии со своими возрастными характеристиками: художник передаёт пластичность движений, нежность ещё не до конца сформировавшихся черт лица, живость, непоседливость, избалованность[11]. Для портретов Фешина и в целом характерно различие живописной кладки мазка на лице лёгкими касаниями и пастозного письма на одежде и фоне, но особенно заметно это в детских портретах художника[12].

Описание «Портрета Вари Адоратской» «Портрет Вари Адоратской» выполнен в технике масляной живописи по холсту. Размер полотна — 135 × 145 см (в каталоге выставки в московской галерее «Арт-Диваж» приводятся другие размеры — 138 × 147,2 см[2]). Слева внизу находятся подпись художника и датировка полотна: «Н. Фешин 1914»[2]. Картина входит в коллекцию Государственного музея изобразительных искусств Республики Татарстан в Казани[4]. Инвентарный номер полотна в собрании — Ж-938[1]. С 2005 года «Портрет Вари Адоратской» экспонируется в зале Николая Фешина на третьем этаже постоянной экспозиции Национальной художественной галереи «Хазинэ»[5].

На портрете изображена десятилетняя девочка, сидящая на столе среди разбросанных в живописном беспорядке игрушек и сладостей. Искусствоведы Государственного Русского музея отмечали, что она «смотрелась бы как ожившая игрушка, если бы не серьёзный взгляд взрослеющего в недетском мире подростка». Картина продолжает традицию детских образов, частью которой являются Алиса Льюиса Кэрролла (1865) и Вера Мамонтова на картине «Девочка с персиками» (1887) Валентина Серова, передающие «счастливую беззаботность детства»[13].

Лицо девочки, как отмечает Галина Тулузакова, воплощает чистоту мироощущения ребёнка. Оно изображено в той же цветовой тональности, что и фон, но выделяется более активным цветом волос и глаз. Взгляд девочки направлен на зрителя. Главный акцент художник сделал на «пытливых глазах ребёнка». Фешин изобразил на картине два разных уровня натюрморта: фрукты на столе и цветы на окне. Фон представляет серая однотонная стена, которая создаёт контраст плоскостности и объёма. Тулузакова отмечала единство в картине фигуры и окружающих её «аксессуаров»[8].

Модель картины — Варвара Адоратская

Ателье С. Фельзер. В. Адоратский с женой и дочерью Варей в казанский период, 1907 Варвара Владимировна Адоратская родилась в Казани в 1904 году. Через год её отец был арестован за революционную деятельность, сначала отправлен в ссылку, а затем выслан из Российской империи (на короткое время позже Адоратские возвращались на родину — в 1907 году в Казани в ателье С. Фельзер была сделано их семейное фото[13]). За ним последовала жена с дочерью. Семья жила в Швейцарии, а затем в Германии. С 1914 года (после начала Первой мировой войны) вместе с отцом и матерью Варвара была интернирована[14]. В 1918 году, в результате обмена, предложенного В. И. Лениным, Адоратские вернулись на родину. Семья жила в Москве, где В. В. Адоратский стал работать в Центральном государственном архиве[13], а Варвара училась во Вхутемасе с 1923 по 1925 год[15]. Семья Адоратских жила в квартире в Доме Правительства (он же — «Дом на набережной»). Мать Варвары с молодых лет была инвалидом: потеряла слух, зрение, с трудом могла передвигаться, дочь вынуждена была посвятить себя заботе о ней. Сама Варвара в юности перенесла туберкулёз и базедову болезнь, из-за этого она, предположительно, не смогла завершить учёбу в вузе[14].

Варвара в совершенстве владела несколькими языками и работала переводчицей в Институте К. Маркса и Ф. Энгельса. Она помогала отцу в научной работе, делала для него переводы, печатала на пишущей машинке, трудилась под его руководством над переводами для Института Маркса-Энгельса-Ленина (так был переименован Институт К. Маркса и Ф. Энгельса после объединения с Институтом Ленина), где её отец с 1931 по 1939 год был директором. После его смерти она работала в Институте Маркса-Энгельса-Ленина по договору[13]. Спустя многие годы Адоратская пыталась узнать о судьбе Николая Фешина, эмигрировавшего в США, через посредство своих друзей (письмо В. В. Адоратской к Н. Н. Ливановой от 20 октября 1955 года в личном архиве Н. М. Валеева)[16]. Варвара Адоратская умерла в 1963 году[14].

История создания портрета

Н. М. Сапожникова в своей мастерской. В центре вверху виден «Портрет Адоратской», написанный Фешиным. Фото сделано до 1917 года С 1912 года Фешин участвовал в выставках Товарищества передвижных художественных выставок. Наряду с реалистическими портретами Ильи Репина, самого Фешина, Сергея Малютина, на них в это время были представлены и салонные работы. Фешин с увлечением писал портреты на пленэре. Обычно это были небольшие портреты этюдного типа, созданные на ярком солнце, часто против света. Свет благодаря этому создавал едва заметное мерцающее сияние вокруг головы. Уже тогда Репин был высокого мнения о творчестве своего бывшего ученика. Позже, в 1926 году, в разговоре с советскими художниками Репин назвал Николая Фешина среди наиболее интересных современных портретистов[12].

При выборе моделей Фешин отдавал предпочтение узкому кругу родственников и близких друзей. Это позволяло достигать в портрете «проникновенной глубины и редкой психологической выразительности». Выполненные Фешиным работы обладали «не только внешним сходством с натурщиком, но и непревзойдёнными личностными характеристиками людей, к которым он испытывал особые чувства и привязанность». Таков «Портрет Вари Адоратской», дочери друзей семьи художника[17].

Отец юной модели художника В. В. Адоратский — активный участник революционного движения, член РСДРП с 1904 года, а впоследствии философ-марксист и историк — высоко оценивал полотна Фешина и ставил его «ничуть не ниже В. Серова». Однако Адоратский не одобрял, что художник часто изображал натурщиков в «надуманных позах»[18]. По воспоминаниям В. В. Адоратской, портрет был написан в казанской мастерской Н. М. Сапожниковой — её тёти[13] — весной 1916 года[19]. Фешин не только часто бывал в мастерской, но и активно участвовал в её оформлении в так называемом «русском стиле»[7]. Н. М. Сапожникова играла важную роль в жизни Фешина. Будучи его ученицей и располагая значительными материальными средствами своей богатой семьи, она выступала по отношению к художнику меценатом. Её мастерская была одним из художественных центров Казани. Г. П. Тулузакова отмечала в личности Сапожниковой «контраст присущих женщине способностей тонко понимать и чувствовать прекрасное и одновременно явно мужского склада ума и энергичного характера»[7].

В мастерской Сапожниковой (она была пристроена к располагавшемуся на Кремлёвской улице «Торговому дому М. Ф. Сапожникова», здание которого позже использовалось под Главпочтамт[20]) часто собирались художники, они не только рисовали, но и вели разговоры об искусстве — о живописцах, о цвете, о грунтах и разбавителях. Фешин, по воспоминаниям К. К. Чеботарёва, не любил много говорить на таких собраниях, но внимательно слушал участников беседы, только иногда вставляя короткие реплики, «метко и чётко определяющие его отношение к предмету разговора». Одна из бесед была посвящена так называемому «плоскостному» фону в портрете. Сапожникова была ученицей не только Фешина, но и Кеса ван Донгена, поэтому часто в своих работах апеллировала к его наставлениям, и Фешин во время беседы высказал сомнения в их целесообразности, находя манеру ван Донгена условной. Позже, создавая «Портрет Вари Адоратской», он сам использовал плоско «покрашенную» серую стену, но она оказалась здесь не «условной, а реалистически обоснованной»[21].

Спустя многие годы юная модель художника рассказывала, что история картины началась в марте — апреле 1914 года в Казани. Варя Адоратская была очень близка со своей тётей Надеждой и часто бывала у неё в мастерской. Сапожникова предложила девочке стать натурщицей Николая Фешина[13]. Адоратская рассказывала (с сохранением стиля и орфографии оригинала): «…В то время Фешин задумал написать стол, покрытый белой скатертью, а около стола девочку в одной рубашке, которая только что встала с постели и кормит с ложки куклу. …Тётя предложила, чтобы Николай Иванович написал меня. Мне было тогда 9 лет, я была довольно застенчива и дика. Когда тётя Надя сказала мне, что я должна буду позировать в одной рубашке, я категорически отказалась и сказала, что куклу я никогда не кормлю с ложки, потому что: „она ведь есть не может“. Помирились на том, что я надену белое батистовое платье, а кукла будет лежать рядом со мной. Переговоры эти происходили, конечно, без Николая Ивановича. Сперва он посадил меня в плетёное кресло около стола, но потом решил посадить на стол. Мне это очень не нравилось, потому что было очень неудобно и даже больно сидеть, постоянно немели ноги. Но спорить с Н. И. было невозможно и приходилось покоряться. Сперва на мне был надет широкий пояс с синими, жёлтыми и красными пятнами. Но Н. И. это не понравилось, и он нашёл кусок матовой шёлковой материи более блёклых тонов и переделал то, что было написано сначала. То же самое он сделал с платьем куклы-японки, которая лежала рядом со мной. На ней было яркое платье с красными, жёлтыми и синими цветами. По желанию Н. И. на неё надели другое — голубоватое, и он переделал его на картине» — Варвара Адоратская. Воспоминания[18] Адоратская вспоминала, что сначала Фешин сделал набросок всей композиции на холсте углём, потом написал лицо, а все другие элементы композиции лишь наметил. Позже, заканчивая работу над лицом, художник постепенно завершил и всю картину. Варвара Адоратская вспоминала: «Положит мазок и отбежит, чтобы посмотреть издали, потом опять возьмёт краску на кисть и снова бежит к холсту, движения у него были порывистые, работал он с большим темпераментом и увлечением». На сеансы юная натурщица ходила более месяца три раза в неделю. Работу над натюрмортом Фешин продолжал и в отсутствие девочки[18].

Картина в собрании музея Портрет девочки Фешин предложил отцу Вари Владимиру Адоратскому, но тот отказался от его приобретения. Поэтому его приобрела Н. М. Сапожникова. Она завещала портрет племяннице — Варе Адоратской, которая послужила для портрета моделью. В ГМИИ РТ портрет был передан в 1964 году Сергеем Николаевичем Разумовым[13][2] В Москве у Разумова, который был близким человеком В. В. Адоратской и унаследовал коллекцию картин Николая Фешина после её смерти в 1963 году, сложилась крупное собрание работ художника. Наряду с «Портретом Вари Адоратской» в него входили и многие другие значительные произведения, такие как портреты С. М. Адоратской (1910), портрет Миши Бардукова (1914), портреты Н. М. Сапожниковой (два этюда 1915 года и два большеформатных портрета 1916 года), портрет Е. М. Конуриной (1917)[22].

Здание Казанского пехотного юнкерского училища (в перестроенном здании в XXI веке расположена Национальная художественная галерея «Хазинэ», где экспонируется картина). Старинное фото Подготовка в Казани персональной выставки Николая Фешина в 1963 году потребовала активной исследовательской и поисковой работы. Был выявлен круг людей, у которых могли храниться его произведения. Сотрудники казанского музея в начале 1963 года прибыли в Москву и познакомились с Варварой Адоратской. Зная о своей неизлечимой болезни, она согласилась продать коллекцию казанскому музею, однако собственный портрет хотела видеть в Третьяковской галерее, а не в казанском музее. После смерти Адоратской и перехода её коллекции к С. Н. Разумову переговоры пришлось начинать заново, но в конце концов он согласился на предложение продать работы Фешина казанскому музею. Это касалось всех работ коллекции, кроме «Портрета Вари Адоратской», который он собирался передать в соответствие с волей умершей в Государственную Третьяковскую галерею. Однако под влиянием настойчивых уговоров казанского музея он согласился передать этому учреждению картину[23]. Передача картины состоялась в 1964 году[22].

Картина неоднократно представляла творчество Фешина на крупных отечественных и международных выставках. Среди них были 43-я выставка Товарищества передвижных художественных выставок в 1915 году, а также экспозиция «От Казани до Таоса», проходившая с ноября 2011 года по февраль 2012 года в Национально-художественной галерее ГМИИ РТ. В рамках экспозиции 2011—2012 годов была проведена выставка «Фешин, Варя и я», подготовленная семейной студией ГМИИ РТ. Для этой выставки группа детей создала свою версию картины «Портрет Вари Адоратской». Под руководством заведующей сектором музейной педагогики М. С. Обшивалкиной дети также провели фотосессию по картине Николая Фешина, снимки которой стали экспонатами этой выставки[13]. Помимо этого, картина была представлена на выставке, посвящённой творчеству Николая Фешина, проходившей сначала в Казани в 1963-м, а затем — в Москве в 1964 году, на выставке 1992 года, в 2004 году в галерее «Арт-Диваж» (Москва), а также в Казани на выставке 2006—2007 годов[1]. Полотно было реставрировано в 1973 году во Всероссийском художественном научно-реставрационном центре имени И. Э. Грабаря[2].

Картина Николая Фешина — большой по формату композиционный портрет-картина[11]. Портрет-картина, в понимании Тулузаковой, — произведение, изначально задуманное Фешиным как некое обобщение. В таком портрете синтезируются индивидуальные характеристики модели, но он претендует ещё и на создание типичного и одновременно идеального образа человека своего времени[7].

В оценке искусствоведов и зрителей Современники о картине

Валентин Серов. Девочка с персиками, 1889 Впервые картина была представлена широкой зрительской аудитории в год её создания на периодической выставке Казанской художественной школы. Искусствовед П. Е. Корнилов вспоминал, что его знакомство с творчеством Н. И. Фешина состоялось именно на этой на выставке, проходившей в здании художественной школы. Внимание Корнилова привлёк «Портрет Вари Адоратской», хотя на выставке были представлены и другие значительные работы художника, в том числе «Бондарка» и «Портрет жены». В портрете В. Адоратской ему нравились простота и ясность композиции, сам «образ миловидной девочки», натюрморт на столе и благородная серовато-перламутровая гамма, господствующая в картине. Картина вызвала в памяти Корнилова работы Валентина Серова[24]. Журналист Вл. Денков в статье 1915 года даже утверждал: «…для портрета „Вари Адоратской“ несомненно послужила образцом серовская же В. Мамонтова („Девочка с персиками“) — фрукты на скатерти, смуглое лицо, серая стена и кусок окна»[25].

Пётр Максимилианович Дульский, автор первой монографии о творчестве Николая Фешина Живописец и педагог, ученик Николая Фешина, А. А. Любимов, побывавший на этой же выставке, вспоминал через 60 лет: «Помню, в 1914 году на периодической выставке школы очень сильное впечатление произвёл на меня портрет девочки Адоратской, сидящей на столе среди натюрморта. Какая свежесть, какая мощь и вместе с тем какая деликатная сдержанность и какая высокая общая культура портретной живописи! Невозможно забыть, пройти мимо этого шедевра живописи Фешина. Публика осаждала, теснилась, каждому хотелось поближе посмотреть кухню живописи и технику исполнения этого чудесного портрета». — Александр Любимов. Воспоминания о Н. И. Фешине[26] В первой монографии о творчестве Николая Фешина, которая вышла в 1921 году в Казани, искусствовед Пётр Дульский писал о картине «Портрет Вари Адоратской»: «Это весьма красивая вещь, чуть ли не лучшая из всего исполненного Н. Фешиным, изображает портрет девочки во весь рост, скомпонованный с левой стороны картины. Модель изображена в довольно спокойной позе, усевшись на углу стола. Ровный, серый тон фона служит прекрасной рамкой портрету, красочный же натюрморт, изображающий металлический кофейник[Прим 1], вазу с апельсинами и виноградом, голубую фарфоровую чашку, исполнены с большим вкусом и мастерством; сам же портрет удивительно мягкий, приятный по тонам, хорошо вяжется со всей этой окружающей обстановкой, в целом дающей стройное художественное впечатление» — Дульский. Н. Фешин[27] Оценка советскими искусствоведами

Илья Репин. Стрекоза. Портрет В. И. Репиной, дочери художника, 1884 Искусствовед Владимир Воронов писал о «чистейшей перламутровой живописи, завершённой реалистической форме» картины, по «мягкой, изысканной гармоничности» он ставил портрет Вари Адоратской в один ряд с полотном Ильи Репина «Стрекоза» и «Девочкой с персиками» Валентина Серова[28].

Искусствовед, специализировавшаяся на живописи Серебряного века, С. Г. Капланова отмечала серьёзность и душевную мягкость образа девочки, которую художник написал «словно внезапно». Глаза девочки задумчивы, внимательны и ясны, золотисто-русые волосы уложены в косички, своеобразна посадка гибкой фигуры. Цветовую гамму полотна Капланова охарактеризовала как нежную, радостную и одновременно изысканную. Она особо выделяла мастерство художника в изображении белой скатерти, белого батистового платья и голубовато-зелёного банта. Натюрморт на картине Капланова называла «прекрасно написанным», он включает чайник на спиртовке, апельсины, гранаты, орехи, вазу с фруктами и куклу в голубом платье[19]. В более раннем очерке творчества Николая Фешина, относящемся к 1964 году, Капланова отмечала светлую и радостную атмосферу портрета Вари Адоратской. Она писала о чувстве недоумения, которое порождает знакомство с картиной. Оно вызвано необычайностью композиции и неожиданностью расположения модели. Портрет, по её мнению, интересен не только трактовкой образа девочки, но и цветовым решением. Портрет вызвал у советского искусствоведа в памяти лучшие детские портреты русской живописи второй половины XIX века. Она отметила карие задумчивые, внимательные и ясные глаза ребёнка, своеобразную посадку гибкой фигуры девочки «с чудесной, мягкой но линиям, шейкой»[29].

Александр Головин. Девочка и фарфор, 1916 Доктор искусствоведения Ида Гофман сопоставляла картину «Девочка и фарфор» (1916) Александра Головина и «Портрет Вари Адоратской» Николая Фешина. Общими элементами для них она называла декоративность и сюжет — дети и красочный натюрморт на столе. При этом, каждый художник, по её мнению, решал этот сюжет по своему. У Фешина изображена условная, придуманная ситуация: девочка сидит на столе среди живописного беспорядка неубранной посуды и разбросанных фруктов. Она — главный объект внимания художника. Вещи, цветы, книги, картинки на стенах — эти яркие пятна располагаются вокруг её фигурки в светлом платье, создавая своеобразную атмосферу мира ребёнка. В лице Вари не ощущается безоблачного счастья, оно не по-детски серьёзно и тревожно. Этим образ, с точки зрения искусствоведа, близок Фросе на картине Головина[30].

Вместе с тем, при сходстве трактовки портрет Головина решён, с художественной точки зрения, иначе, чем у Фешина. Девочка на картине Головина включена в общую цветовую композицию холста как один из её компонентов. Маленькая фигурка пятилетней девочки размещена не на столе, как у Фешина, а у стола, на котором возвышается большая масса масса дорогих цветов и коллекционного фарфора. Лицо Фроси по воле художника оказывается на уровне натюрморта. Портрет превращается художником в спектакль, где актёрами, наряду с девочкой, становятся цветы и вещи. Художник тщательно подобрал объекты и продумал композицию (объекты расположены согласно величине, форме и окраске). Поместив сзади зеркало, художник удвоил количество предметов на столе, одновременно увеличивая впечатление этой массы красивых вещей[30].

Искусствовед А. Б. Файнберг отмечал в своей книге «Художники Татарии», вышедшей в 1983 году, в применении к картине талант Фешина-колориста. Художнику, по его мнению, удалось создать тонкую цветовую гамму, в которой доминирует серо-жемчужный цвет, оживляемый яркими всплесками синих, жёлтых, красных пятен. Сам образ Вари «одухотворён бережным отношением художника к модели»[31].

Российские искусствоведы 1990-х годов о картине В статье «Возвращение Вареньки» казанский искусствовед, заслуженный работник культуры Республики Татарстан А. И. Новицкий отмечал «звероподобность» мужских лиц и «тупость женских физиономий» на картинах Николая Фешина. По его мнению, эстетизм у художника преобладает над психологией. Новицкий оценивал «Портрет Вари Адоратской» как чуть ли не единственную вершину в творчестве Фешина[32][7].

Художник и искусствовед С. Н. Воронков писал, что композиция картины построена на контрастах, гармония и спокойствие в образе девочки противостоят хаосу натюрморта на столе (по его мнению, это могло быть рефлексией на происходящие в то время в России события). Фигурка девочки изображена детально и материально в противовес эскизному натюрморту. Портрет тонок по колориту и живописи. Его отличают «сделанность», свежесть, кажущаяся лёгкость исполнения и не всегда характерная для Фешина сдержанность живописного темперамента. Композиционную асимметрию картины Воронков считал характерной для эпохи модерна. Равновесие, несмотря на асимметрию, достигается контрастами фактуры мазков, цветовыми и тоновыми контрастами, разностилевыми приёмами, за счёт соотнесения светлых и тёмных тонов (сыграли свою роль просчитанные художником размер и количественные соотношения цветовых пятен). Благодаря этому внимание зрителя сосредоточено на лице девочки (хотя её головка смещена от геометрического центра, и геометрическим центром оказывается апельсин в руках Вари)[33].

Развёрнутость стола и «прорыв стены подоконником» усиливают глубину пространства. По мнению Воронкова, художник продиктовал зрителю сложную траекторию перемещения взгляда зрителя при рассмотрении полотна. Натюрморт играет роль живописного центра полотна «Портрет Вари Адоратской». От него взгляд зрителя перемещается на девочку. Голубые глаза девочки не по-детски серьёзны, в них зритель чувствует её интерес к миру[33]. С фигуры Вари взгляд зрителя переносится на миниатюры и рисунки на стене, на цветы на подоконнике и вновь возвращается к натюрморту (написанному живописно, насыщенно, пастозно, фактурный мазок здесь соединяется с тонкой лессировочной живописью в стиле французского академиста XIX века Жана Огюста Доминика Энгра, использован эффект свечения белого холста). Внутри этого, по мнению Воронкова, воображаемого кругового движения взгляда находится светло-серая стена (окрашенная полупрозрачно, широким флейцем). Она не воспринимается как пустота, а расширяет пространство и даёт «выход» из картины. Живописная гамма построена на градациях светлых тонов. Белый цвет (платье и скатерть) воспринимается Воронковым как символ чистоты и непорочности. Оранжевая гамма (апельсины и их корки, цветы бегонии на подоконнике, алый цвет губ девочки) — как радость детства. Присутствует также ультрамарин с его оттенками (голубые чашка и тарелки на столе, синее блюдце на подоконнике, голубизна глаз девочки). Чёрная краска (чёрные туфли, чайник, коробочка на столе, волосы куклы, косички девочки, игольница, рамка миниатюры, горшки на подоконнике), подобно оранжевой гамме, кругообразно проходит по холсту. Это — одна из причин единства композиции картины[34].

Миниатюра в тёмной рамке на стене — устойчивая цветовая доминанта на вертикальной оси и «мост» между головкой Вари и подоконником, образующий диагональную линию. Воронков отмечал, что, несмотря на хаотичность изображённых объектов, «в картине ничего нельзя убрать или добавить без ущерба для композиции». Художник создал композицию портрета с учётом её восприятия зрителем (большую роль при этом играют цвет и его эмоциональное воздействие). При развороте композиции она, по мнению Воронкова, потеряет равновесие и смысл. Российский искусствовед считал картину «Портрет Вари Адоратской» примером композиционного и живописного мастерства, опирающихся на интуицию и анализ художника[34].

Российские искусствоведы 2000-х годов о картине Кандидат искусствоведения Антон Успенский отмечал, что картина «опрощается и уплощается при репродуцировании, исчезает пронзительность обретённого в картине эмоционального равновесия, гаснет серебристо-серый свет»[35]. Успенский обращает внимание на некоторые любопытные, с его точки зрения, детали:

Варя сидит почти на краю стола в неудобной позе, напряжены её подогнутое колено и прямо «тянутая спинка»[35]. в руках у девочки некий оранжевый плод, «которому нет названия». Художник изображал этот «неперсик» в большом количестве своих работ, в разных картинах он похож на мандарин, на хурму, «никогда не опрощаясь до внешности апельсина»[35]. девочка сидит в окружении подарков, но демонстрирует безразличие к ним: к гостинцу в руках, кукле и книжке, она придавила ногой плюшевого медвежонка, голубая кружка стоит слишком далеко, чтобы до неё можно было бы дотянуться[35]. художник показывает неустойчивость запечатлённого им мира: «Стол замусорен так изысканно, что любуешься медово-красной кожурой и ультрамариновыми очистками. Ребёнок „подвешен“ среди опасного окружения, девочка посажена как на остановленные качели, снизу на скатерти чернеет межа мережки, над головой границу держит багетная рамка. Самое близкое к её лицу пятно — тёмная пушистая игрушка, висящая на нитке в руках своей розовой товарки». «Во всём — беспокойство», эмоции Вари непредсказуемы[35]. непонятно, где происходит действие картины: «Высокое окно намекает на подвал, рассеянный свет подразумевает чердак»[35]. Кандидат искусствоведения Д. Г. Серяков оценивал картину как произведение стиля модерн[36]. Он отмечал, что плоскость светло-серой стены подчёркивает условность зрительного пространства. Колорит портрета сдержанный, он строится на сочетаниях различных оттенков белого и серого, но ярко и сочно написаны горшки с цветами, посуда на столе и фрукты. Контраст с фоном стены составляют также тёмные волосы девочки, чёрные туфли и металлический чайник на столе. Серяков подчёркивает использование художником тёмные фрагментов, выполненных мазками ультрамарина, когда Фешин использует оригинальный оптический эффект (смешение — на расстоянии ультрамарин сливается с рядом лежащими цветами в один тон, но при приближении он создаёт резкие контрасты). Этот эффект Фешин использовал при изображении волос и карих глаз девочки. Серяков считает, что в этой картине Фешин обращается к эффекту намеренной незаконченности («нон-финито»), но здесь этот эффект имеет «более сдержанное звучание», чем в других его картинах, «тяготеет к естественной условности живописной манеры»[37].

По мнению Серякова, при использовании «нон-финито» общие формы изображения на «Портрете Вари Адоратской» хорошо «читаются», но при «детальном рассмотрении картины начинают вибрировать и местами распадаться на хаотичную гущу мазков». Он считает, что картина Николая Фешина — яркий пример того, что «нон-финито», «являясь гиперболизацией закономерных условностей изобразительного языка (где неизменно присутствует художественный отбор главного от второстепенного, и выразительность начального технического элемента — красочного мазка — естественным образом живёт в общей структуре картины), может проявиться не только как прямой путь к нарастанию абстрактного начала в произведении, но и как в целом свойственный реалистической манере изображения стилистический подход»[36].

Г. П. Тулузакова писала, что с первого появления на выставках картину Николая Фешина зрители непроизвольно связывали с известным полотном В. А. Серова «Девочка с персиками». Два произведения имеют достаточно много общего: объект изображения, выразительные средства, настроение (атмосфера равновесия, гармонии и счастья[38][39][40]). Тулузакова отмечала, что до рубежа XIX—XX веков детям в изобразительном искусстве не придавалось большого значения. В картинах «Девочка с персиками» Валентина Серова и «Портрет Вари Адоратской» Николая Фешина авторы запечатлели образ «надежды усталого, больного времени, чреватого социальными катастрофами»[40], «глоток чистого воздуха среди скепсиса и разочарований, это желание обрести ясность среди сложностей и противоречий»[11].

По мнению Г. П. Тулузаковой, «Портрет Вари Адоратской» является не повторением более ранней картины Валентина Серова, а собственной вариацией художника на тему предшественника. Фешин изобразил девочку сидящей на столе, что делает её частью «изысканного натюрморта». Это даёт возможность автору подчеркнуть «естественную грациозность, нежность пластики детского тела». Художник тщательно прописывает детали натюрморта, который воспринимается вполне реалистично в соответствии с портретным изображением девочки. Ситуация, изображённая на картине, по мнению Тулузаковой, искусственна, но воспринимается зрителем достаточно органично. Тулузакова, как и другие искусствоведы, подчёркивает, что композиция картины асимметрична — фигура девочки смещена в сторону от центральной оси полотна. При этом, лицо героини находится в оптически активной части холста[11].

Пабло Пикассо. Девочка на шаре (1905) на советской марке 1971 года Детали интерьера, такие как окно с цветочными горшками, миниатюры на стене, посуда и фрукты, изображённые на столе, несут, по мнению Тулузаковой, двойную смысловую нагрузку. С одной стороны, это — атрибуты повседневности, воссоздающие атмосферу семейного уюта. С другой стороны, эти предметы являются важными цветовыми и фактурными акцентами. Настроению полотна соответствует спокойный колорит фона с разнообразными оттенками и переливами серого цвета. Тулузакова отмечает, что этот цвет на картине «приобретает качества перламутра, драгоценности»[8].

Художник использует контрастные и интенсивные цвета: оранжевый, жёлтый и голубой. Расположение цветовых пятен подчёркивает ритм картины: светло-каштановые[Прим 2] волосы девочки, оранжевые апельсины на столе и в её руках, оранжевые цветы на подоконнике. Пределом холодных тонов картины оказывается чёрный, пределом тёплых цветов — жёлтый. Наиболее светлым пятном на картине является платье девочки. Оно приобретает теплоту по контрасту с холодной стеной[8].

Кисть Николая Фешина достаточно сдержанна, но в натюрморте проявляется характерная для его творчества экспрессивность. Небрежные мазки (благодаря этому они рельефны и свободны) передают не только форму предметов, но и предметные качества материалов: серебро чайника, прозрачность вазы, фактуру апельсинов или винограда. Эффектным, по мнению Галины Тулузаковой, является изображение стакана — художник провёл мастихином по невысохшей ещё краске и добился эффекта стекла. Сквозь него просвечивают лежащие на столе фрукты. В беспорядке разбросанных по столу предметов Тулузакова видит непринуждённость домашней обстановки, а также возможность продемонстрировать зрителю запоминающийся декоративный эффект. Картина — произведение, где содержательную и формальную стороны невозможно разделить[8].

Художественный критик и поэтесса Лариса Давтян писала, что первоначально восприняла героиню картины как «огромную куклу с очень человеческим лицом», поскольку девочка сидит в полный рост на столе. По её мнению, это — не просто дурной тон, а опасный вызов сакральному представлению «стол — Божий престол». Вслед за этим она поняла, что это и не исполнение роли куклы (подобно Суок из «Трёх толстяков» Юрия Олеши), поскольку выражение лица девочки серьёзно, она явно ощущает неуютность пребывания на таком подиуме. Во взгляде Вари Адоратской Давтян прочитала недоуменный вопрос ребёнка к странным взрослым: «И зачем вы меня сюда посадили?» У девочки, сидящей на столе, нет, по мнению критика, того внутреннего равновесия, которое присутствует у девочки, балансирующей на шаре, на картине Пабло Пикассо[41].

Николай Фешин. Ия с дыней, 1923 Лариса Давтян отметила вызов и художественную провокацию в картине Фешина, если не в стиле Пикассо, то в собственной манере Фешина извлекать диссонансы на глубинно-подсознательном уровне, демонстрировать высокую требовательность к юной модели, отсутствие снисходительности и скидки на возраст. Мир детства он обозначил в элементах декора, а не в выражении беззаботности на лице ребёнка[42]. Портрет Вари Адоратской Материал из Википедии — свободной энциклопедии Перейти к навигацииПерейти к поиску Fechin adoratskaya.jpg Николай Фешин Портрет Вари Адоратской. 1914 Холст, масло. 135 × 145 см Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан, Казань (инв. Ж-938[1][2]) «Портрет Вари Адоратской» — картина российского художника Николая Фешина. Создана весной 1914 года в Казани в мастерской ученицы художника — Надежды Сапожниковой[3]. Картина входит в коллекцию Государственного музея изобразительных искусств Республики Татарстан в Казани[4] и демонстрируется в постоянной экспозиции зала Николая Фешина в Национальной художественной галерее «Хазинэ»[5]. Искусствовед А. Е. Кузнецов в статье, посвящённой демонстрации картины на выставке в московской галерее «Арт-Диваж», назвал полотно одним из самых блистательных детских портретов в истории не только русского, но и мирового искусства[6].

Картина относится к наиболее значительному, по мнению кандидата искусствоведения Г. П. Тулузаковой, периоду творчества художника — к 1914—1918 годам. В это время, выбирая форму интерьерного портрета-картины, Фешин пытался создать обобщённый, многогранный образ, который синтезировал бы психологические характеристики модели и изображённого на картине её сиюминутного настроения или состояния[7]. «Портрет Вари Адоратской» Тулузакова называет «наиболее полной и совершенной формой образа детства в творчестве Фешина». По её мнению, картина — одно из самых гармоничных созданий художника, ясное и по мысли, и по конструкции, визитная карточка русского периода творчества


5.03.2019 13:58 12233321

Картина «Ия с дыней» (1923, долгое время картина находилась в коллекции и выставлялась в Галерее Форреста Фенна, Санта Фе, США), по мнению Тулузаковой, является парафразом «Портрета Вари Адоратской». Она развивает линию пленэрных и интерьерных композиционных портретов Фешина и родственна портретам российского периода его творчества. Дочь художника (в будущем американская балерина, арт-терапевт и искусствовед Ия Фешина) сидит на столе. В руках у неё разрезанная мускатная дыня. Рядом с девочкой художник разместил натюрморт, на котором представлены яблоки, груши, сливы, ананас и букеты цветов. Фрукты написаны в коричневой гамме от чёрного до жёлтого цвета и первыми привлекают внимание зрителя. Фон — драпировка. Фигура девочки, как и на «Портрете Вари Адоратской», сдвинута в сторону, лицо дано вполоборота, глаза опущены. Девочке соответствует другая цветовая гамма, которую образуют серовато-белый фон, скатерть, платье, золотистые волосы и нежная кожа Ии. Контраст цветовых гамм выявляет, по мнению Тулузаковой, её хрупкость, «почти нематериальность». При этом, она считает, что портрет Ии не воспринимается как обобщённый образ детства или воплощение надежды эпохи, подобно портрету Вари Адоратской, хотя живописные задачи его более сложны[43][44]. Дети в творчестве Николая Фешина Среди наиболее ценимых художником и часто приглашаемых натурщиков Николая Фешина были дети. Галина Тулузакова в своей книге о творчестве Фешина противопоставляет жанровые композиции художника, где он показывал сложность и противоречивость человеческой натуры, далеко не идеальные качества и свойства людей, присущие им от природы, его же детским портретам, где, по её словам, проявляется «его романтическая, возвышенная вера в человека». В своих портретах Фешин не делает различия между детьми из «простых» и «интеллигентных» семей — и те, и другие в его картинах олицетворяют светлый образ детства. В работах «Портрет девочки» (Вятский художественный музей имени В. М. и А. М. Васнецовых), «Девочка в розовом платке» (долгое время находилась в частной коллекции хирурга-онколога академика Н. Н. Блохина), «Крестьянская девочка» (частная коллекция, США), «Девочка» (Panhandle–Plains Historical Museum (англ.)русск., США), «Катенька» (Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан) зритель может без труда определить, что персонаж принадлежит к социальным низам[10]. В картине «Киса», портретах Нины Белькович и Миши Бардукова представлены дети из иной социальной группы, но отношение автора к своему герою не меняется[11].

В своей интерпретации изображения детей Фешин акцентирует открытость миру, незащищённость, внутреннюю чистоту ребёнка или подростка. Сам художник при этом серьёзен, в его работах отсутствует умиление перед детством. Дети в живописных работах Фешина представлены в соответствии со своими возрастными характеристиками: художник передаёт пластичность движений, нежность ещё не до конца сформировавшихся черт лица, живость, непоседливость, избалованность[11]. Для портретов Фешина и в целом характерно различие живописной кладки мазка на лице лёгкими касаниями и пастозного письма на одежде и фоне, но особенно заметно это в детских портретах художника[12].

Описание «Портрета Вари Адоратской» «Портрет Вари Адоратской» выполнен в технике масляной живописи по холсту. Размер полотна — 135 × 145 см (в каталоге выставки в московской галерее «Арт-Диваж» приводятся другие размеры — 138 × 147,2 см[2]). Слева внизу находятся подпись художника и датировка полотна: «Н. Фешин 1914»[2]. Картина входит в коллекцию Государственного музея изобразительных искусств Республики Татарстан в Казани[4]. Инвентарный номер полотна в собрании — Ж-938[1]. С 2005 года «Портрет Вари Адоратской» экспонируется в зале Николая Фешина на третьем этаже постоянной экспозиции Национальной художественной галереи «Хазинэ»[5].

На портрете изображена десятилетняя девочка, сидящая на столе среди разбросанных в живописном беспорядке игрушек и сладостей. Искусствоведы Государственного Русского музея отмечали, что она «смотрелась бы как ожившая игрушка, если бы не серьёзный взгляд взрослеющего в недетском мире подростка». Картина продолжает традицию детских образов, частью которой являются Алиса Льюиса Кэрролла (1865) и Вера Мамонтова на картине «Девочка с персиками» (1887) Валентина Серова, передающие «счастливую беззаботность детства»[13].

Лицо девочки, как отмечает Галина Тулузакова, воплощает чистоту мироощущения ребёнка. Оно изображено в той же цветовой тональности, что и фон, но выделяется более активным цветом волос и глаз. Взгляд девочки направлен на зрителя. Главный акцент художник сделал на «пытливых глазах ребёнка». Фешин изобразил на картине два разных уровня натюрморта: фрукты на столе и цветы на окне. Фон представляет серая однотонная стена, которая создаёт контраст плоскостности и объёма. Тулузакова отмечала единство в картине фигуры и окружающих её «аксессуаров»[8].

Модель картины — Варвара Адоратская

Ателье С. Фельзер. В. Адоратский с женой и дочерью Варей в казанский период, 1907 Варвара Владимировна Адоратская родилась в Казани в 1904 году. Через год её отец был арестован за революционную деятельность, сначала отправлен в ссылку, а затем выслан из Российской империи (на короткое время позже Адоратские возвращались на родину — в 1907 году в Казани в ателье С. Фельзер была сделано их семейное фото[13]). За ним последовала жена с дочерью. Семья жила в Швейцарии, а затем в Германии. С 1914 года (после начала Первой мировой войны) вместе с отцом и матерью Варвара была интернирована[14]. В 1918 году, в результате обмена, предложенного В. И. Лениным, Адоратские вернулись на родину. Семья жила в Москве, где В. В. Адоратский стал работать в Центральном государственном архиве[13], а Варвара училась во Вхутемасе с 1923 по 1925 год[15]. Семья Адоратских жила в квартире в Доме Правительства (он же — «Дом на набережной»). Мать Варвары с молодых лет была инвалидом: потеряла слух, зрение, с трудом могла передвигаться, дочь вынуждена была посвятить себя заботе о ней. Сама Варвара в юности перенесла туберкулёз и базедову болезнь, из-за этого она, предположительно, не смогла завершить учёбу в вузе[14].

Варвара в совершенстве владела несколькими языками и работала переводчицей в Институте К. Маркса и Ф. Энгельса. Она помогала отцу в научной работе, делала для него переводы, печатала на пишущей машинке, трудилась под его руководством над переводами для Института Маркса-Энгельса-Ленина (так был переименован Институт К. Маркса и Ф. Энгельса после объединения с Институтом Ленина), где её отец с 1931 по 1939 год был директором. После его смерти она работала в Институте Маркса-Энгельса-Ленина по договору[13]. Спустя многие годы Адоратская пыталась узнать о судьбе Николая Фешина, эмигрировавшего в США, через посредство своих друзей (письмо В. В. Адоратской к Н. Н. Ливановой от 20 октября 1955 года в личном архиве Н. М. Валеева)[16]. Варвара Адоратская умерла в 1963 году[14].

История создания портрета

Н. М. Сапожникова в своей мастерской. В центре вверху виден «Портрет Адоратской», написанный Фешиным. Фото сделано до 1917 года С 1912 года Фешин участвовал в выставках Товарищества передвижных художественных выставок. Наряду с реалистическими портретами Ильи Репина, самого Фешина, Сергея Малютина, на них в это время были представлены и салонные работы. Фешин с увлечением писал портреты на пленэре. Обычно это были небольшие портреты этюдного типа, созданные на ярком солнце, часто против света. Свет благодаря этому создавал едва заметное мерцающее сияние вокруг головы. Уже тогда Репин был высокого мнения о творчестве своего бывшего ученика. Позже, в 1926 году, в разговоре с советскими художниками Репин назвал Николая Фешина среди наиболее интересных современных портретистов[12].

При выборе моделей Фешин отдавал предпочтение узкому кругу родственников и близких друзей. Это позволяло достигать в портрете «проникновенной глубины и редкой психологической выразительности». Выполненные Фешиным работы обладали «не только внешним сходством с натурщиком, но и непревзойдёнными личностными характеристиками людей, к которым он испытывал особые чувства и привязанность». Таков «Портрет Вари Адоратской», дочери друзей семьи художника[17].

Отец юной модели художника В. В. Адоратский — активный участник революционного движения, член РСДРП с 1904 года, а впоследствии философ-марксист и историк — высоко оценивал полотна Фешина и ставил его «ничуть не ниже В. Серова». Однако Адоратский не одобрял, что художник часто изображал натурщиков в «надуманных позах»[18]. По воспоминаниям В. В. Адоратской, портрет был написан в казанской мастерской Н. М. Сапожниковой — её тёти[13] — весной 1916 года[19]. Фешин не только часто бывал в мастерской, но и активно участвовал в её оформлении в так называемом «русском стиле»[7]. Н. М. Сапожникова играла важную роль в жизни Фешина. Будучи его ученицей и располагая значительными материальными средствами своей богатой семьи, она выступала по отношению к художнику меценатом. Её мастерская была одним из художественных центров Казани. Г. П. Тулузакова отмечала в личности Сапожниковой «контраст присущих женщине способностей тонко понимать и чувствовать прекрасное и одновременно явно мужского склада ума и энергичного характера»[7].

В мастерской Сапожниковой (она была пристроена к располагавшемуся на Кремлёвской улице «Торговому дому М. Ф. Сапожникова», здание которого позже использовалось под Главпочтамт[20]) часто собирались художники, они не только рисовали, но и вели разговоры об искусстве — о живописцах, о цвете, о грунтах и разбавителях. Фешин, по воспоминаниям К. К. Чеботарёва, не любил много говорить на таких собраниях, но внимательно слушал участников беседы, только иногда вставляя короткие реплики, «метко и чётко определяющие его отношение к предмету разговора». Одна из бесед была посвящена так называемому «плоскостному» фону в портрете. Сапожникова была ученицей не только Фешина, но и Кеса ван Донгена, поэтому часто в своих работах апеллировала к его наставлениям, и Фешин во время беседы высказал сомнения в их целесообразности, находя манеру ван Донгена условной. Позже, создавая «Портрет Вари Адоратской», он сам использовал плоско «покрашенную» серую стену, но она оказалась здесь не «условной, а реалистически обоснованной»[21].

Спустя многие годы юная модель художника рассказывала, что история картины началась в марте — апреле 1914 года в Казани. Варя Адоратская была очень близка со своей тётей Надеждой и часто бывала у неё в мастерской. Сапожникова предложила девочке стать натурщицей Николая Фешина[13]. Адоратская рассказывала (с сохранением стиля и орфографии оригинала): «…В то время Фешин задумал написать стол, покрытый белой скатертью, а около стола девочку в одной рубашке, которая только что встала с постели и кормит с ложки куклу. …Тётя предложила, чтобы Николай Иванович написал меня. Мне было тогда 9 лет, я была довольно застенчива и дика. Когда тётя Надя сказала мне, что я должна буду позировать в одной рубашке, я категорически отказалась и сказала, что куклу я никогда не кормлю с ложки, потому что: „она ведь есть не может“. Помирились на том, что я надену белое батистовое платье, а кукла будет лежать рядом со мной. Переговоры эти происходили, конечно, без Николая Ивановича. Сперва он посадил меня в плетёное кресло около стола, но потом решил посадить на стол. Мне это очень не нравилось, потому что было очень неудобно и даже больно сидеть, постоянно немели ноги. Но спорить с Н. И. было невозможно и приходилось покоряться. Сперва на мне был надет широкий пояс с синими, жёлтыми и красными пятнами. Но Н. И. это не понравилось, и он нашёл кусок матовой шёлковой материи более блёклых тонов и переделал то, что было написано сначала. То же самое он сделал с платьем куклы-японки, которая лежала рядом со мной. На ней было яркое платье с красными, жёлтыми и синими цветами. По желанию Н. И. на неё надели другое — голубоватое, и он переделал его на картине» — Варвара Адоратская. Воспоминания[18] Адоратская вспоминала, что сначала Фешин сделал набросок всей композиции на холсте углём, потом написал лицо, а все другие элементы композиции лишь наметил. Позже, заканчивая работу над лицом, художник постепенно завершил и всю картину. Варвара Адоратская вспоминала: «Положит мазок и отбежит, чтобы посмотреть издали, потом опять возьмёт краску на кисть и снова бежит к холсту, движения у него были порывистые, работал он с большим темпераментом и увлечением». На сеансы юная натурщица ходила более месяца три раза в неделю. Работу над натюрмортом Фешин продолжал и в отсутствие девочки[18].

Картина в собрании музея Портрет девочки Фешин предложил отцу Вари Владимиру Адоратскому, но тот отказался от его приобретения. Поэтому его приобрела Н. М. Сапожникова. Она завещала портрет племяннице — Варе Адоратской, которая послужила для портрета моделью. В ГМИИ РТ портрет был передан в 1964 году Сергеем Николаевичем Разумовым[13][2] В Москве у Разумова, который был близким человеком В. В. Адоратской и унаследовал коллекцию картин Николая Фешина после её смерти в 1963 году, сложилась крупное собрание работ художника. Наряду с «Портретом Вари Адоратской» в него входили и многие другие значительные произведения, такие как портреты С. М. Адоратской (1910), портрет Миши Бардукова (1914), портреты Н. М. Сапожниковой (два этюда 1915 года и два большеформатных портрета 1916 года), портрет Е. М. Конуриной (1917)[22].

Здание Казанского пехотного юнкерского училища (в перестроенном здании в XXI веке расположена Национальная художественная галерея «Хазинэ», где экспонируется картина). Старинное фото Подготовка в Казани персональной выставки Николая Фешина в 1963 году потребовала активной исследовательской и поисковой работы. Был выявлен круг людей, у которых могли храниться его произведения. Сотрудники казанского музея в начале 1963 года прибыли в Москву и познакомились с Варварой Адоратской. Зная о своей неизлечимой болезни, она согласилась продать коллекцию казанскому музею, однако собственный портрет хотела видеть в Третьяковской галерее, а не в казанском музее. После смерти Адоратской и перехода её коллекции к С. Н. Разумову переговоры пришлось начинать заново, но в конце концов он согласился на предложение продать работы Фешина казанскому музею. Это касалось всех работ коллекции, кроме «Портрета Вари Адоратской», который он собирался передать в соответствие с волей умершей в Государственную Третьяковскую галерею. Однако под влиянием настойчивых уговоров казанского музея он согласился передать этому учреждению картину[23]. Передача картины состоялась в 1964 году[22].

Картина неоднократно представляла творчество Фешина на крупных отечественных и международных выставках. Среди них были 43-я выставка Товарищества передвижных художественных выставок в 1915 году, а также экспозиция «От Казани до Таоса», проходившая с ноября 2011 года по февраль 2012 года в Национально-художественной галерее ГМИИ РТ. В рамках экспозиции 2011—2012 годов была проведена выставка «Фешин, Варя и я», подготовленная семейной студией ГМИИ РТ. Для этой выставки группа детей создала свою версию картины «Портрет Вари Адоратской». Под руководством заведующей сектором музейной педагогики М. С. Обшивалкиной дети также провели фотосессию по картине Николая Фешина, снимки которой стали экспонатами этой выставки[13]. Помимо этого, картина была представлена на выставке, посвящённой творчеству Николая Фешина, проходившей сначала в Казани в 1963-м, а затем — в Москве в 1964 году, на выставке 1992 года, в 2004 году в галерее «Арт-Диваж» (Москва), а также в Казани на выставке 2006—2007 годов[1]. Полотно было реставрировано в 1973 году во Всероссийском художественном научно-реставрационном центре имени И. Э. Грабаря[2].

Картина Николая Фешина — большой по формату композиционный портрет-картина[11]. Портрет-картина, в понимании Тулузаковой, — произведение, изначально задуманное Фешиным как некое обобщение. В таком портрете синтезируются индивидуальные характеристики модели, но он претендует ещё и на создание типичного и одновременно идеального образа человека своего времени[7].

В оценке искусствоведов и зрителей Современники о картине

Валентин Серов. Девочка с персиками, 1889 Впервые картина была представлена широкой зрительской аудитории в год её создания на периодической выставке Казанской художественной школы. Искусствовед П. Е. Корнилов вспоминал, что его знакомство с творчеством Н. И. Фешина состоялось именно на этой на выставке, проходившей в здании художественной школы. Внимание Корнилова привлёк «Портрет Вари Адоратской», хотя на выставке были представлены и другие значительные работы художника, в том числе «Бондарка» и «Портрет жены». В портрете В. Адоратской ему нравились простота и ясность композиции, сам «образ миловидной девочки», натюрморт на столе и благородная серовато-перламутровая гамма, господствующая в картине. Картина вызвала в памяти Корнилова работы Валентина Серова[24]. Журналист Вл. Денков в статье 1915 года даже утверждал: «…для портрета „Вари Адоратской“ несомненно послужила образцом серовская же В. Мамонтова („Девочка с персиками“) — фрукты на скатерти, смуглое лицо, серая стена и кусок окна»[25].

Пётр Максимилианович Дульский, автор первой монографии о творчестве Николая Фешина Живописец и педагог, ученик Николая Фешина, А. А. Любимов, побывавший на этой же выставке, вспоминал через 60 лет: «Помню, в 1914 году на периодической выставке школы очень сильное впечатление произвёл на меня портрет девочки Адоратской, сидящей на столе среди натюрморта. Какая свежесть, какая мощь и вместе с тем какая деликатная сдержанность и какая высокая общая культура портретной живописи! Невозможно забыть, пройти мимо этого шедевра живописи Фешина. Публика осаждала, теснилась, каждому хотелось поближе посмотреть кухню живописи и технику исполнения этого чудесного портрета». — Александр Любимов. Воспоминания о Н. И. Фешине[26] В первой монографии о творчестве Николая Фешина, которая вышла в 1921 году в Казани, искусствовед Пётр Дульский писал о картине «Портрет Вари Адоратской»: «Это весьма красивая вещь, чуть ли не лучшая из всего исполненного Н. Фешиным, изображает портрет девочки во весь рост, скомпонованный с левой стороны картины. Модель изображена в довольно спокойной позе, усевшись на углу стола. Ровный, серый тон фона служит прекрасной рамкой портрету, красочный же натюрморт, изображающий металлический кофейник[Прим 1], вазу с апельсинами и виноградом, голубую фарфоровую чашку, исполнены с большим вкусом и мастерством; сам же портрет удивительно мягкий, приятный по тонам, хорошо вяжется со всей этой окружающей обстановкой, в целом дающей стройное художественное впечатление» — Дульский. Н. Фешин[27] Оценка советскими искусствоведами

Илья Репин. Стрекоза. Портрет В. И. Репиной, дочери художника, 1884 Искусствовед Владимир Воронов писал о «чистейшей перламутровой живописи, завершённой реалистической форме» картины, по «мягкой, изысканной гармоничности» он ставил портрет Вари Адоратской в один ряд с полотном Ильи Репина «Стрекоза» и «Девочкой с персиками» Валентина Серова[28].

Искусствовед, специализировавшаяся на живописи Серебряного века, С. Г. Капланова отмечала серьёзность и душевную мягкость образа девочки, которую художник написал «словно внезапно». Глаза девочки задумчивы, внимательны и ясны, золотисто-русые волосы уложены в косички, своеобразна посадка гибкой фигуры. Цветовую гамму полотна Капланова охарактеризовала как нежную, радостную и одновременно изысканную. Она особо выделяла мастерство художника в изображении белой скатерти, белого батистового платья и голубовато-зелёного банта. Натюрморт на картине Капланова называла «прекрасно написанным», он включает чайник на спиртовке, апельсины, гранаты, орехи, вазу с фруктами и куклу в голубом платье[19]. В более раннем очерке творчества Николая Фешина, относящемся к 1964 году, Капланова отмечала светлую и радостную атмосферу портрета Вари Адоратской. Она писала о чувстве недоумения, которое порождает знакомство с картиной. Оно вызвано необычайностью композиции и неожиданностью расположения модели. Портрет, по её мнению, интересен не только трактовкой образа девочки, но и цветовым решением. Портрет вызвал у советского искусствоведа в памяти лучшие детские портреты русской живописи второй половины XIX века. Она отметила карие задумчивые, внимательные и ясные глаза ребёнка, своеобразную посадку гибкой фигуры девочки «с чудесной, мягкой но линиям, шейкой»[29].

Александр Головин. Девочка и фарфор, 1916 Доктор искусствоведения Ида Гофман сопоставляла картину «Девочка и фарфор» (1916) Александра Головина и «Портрет Вари Адоратской» Николая Фешина. Общими элементами для них она называла декоративность и сюжет — дети и красочный натюрморт на столе. При этом, каждый художник, по её мнению, решал этот сюжет по своему. У Фешина изображена условная, придуманная ситуация: девочка сидит на столе среди живописного беспорядка неубранной посуды и разбросанных фруктов. Она — главный объект внимания художника. Вещи, цветы, книги, картинки на стенах — эти яркие пятна располагаются вокруг её фигурки в светлом платье, создавая своеобразную атмосферу мира ребёнка. В лице Вари не ощущается безоблачного счастья, оно не по-детски серьёзно и тревожно. Этим образ, с точки зрения искусствоведа, близок Фросе на картине Головина[30].

Вместе с тем, при сходстве трактовки портрет Головина решён, с художественной точки зрения, иначе, чем у Фешина. Девочка на картине Головина включена в общую цветовую композицию холста как один из её компонентов. Маленькая фигурка пятилетней девочки размещена не на столе, как у Фешина, а у стола, на котором возвышается большая масса масса дорогих цветов и коллекционного фарфора. Лицо Фроси по воле художника оказывается на уровне натюрморта. Портрет превращается художником в спектакль, где актёрами, наряду с девочкой, становятся цветы и вещи. Художник тщательно подобрал объекты и продумал композицию (объекты расположены согласно величине, форме и окраске). Поместив сзади зеркало, художник удвоил количество предметов на столе, одновременно увеличивая впечатление этой массы красивых вещей[30].

Искусствовед А. Б. Файнберг отмечал в своей книге «Художники Татарии», вышедшей в 1983 году, в применении к картине талант Фешина-колориста. Художнику, по его мнению, удалось создать тонкую цветовую гамму, в которой доминирует серо-жемчужный цвет, оживляемый яркими всплесками синих, жёлтых, красных пятен. Сам образ Вари «одухотворён бережным отношением художника к модели»[31].

Российские искусствоведы 1990-х годов о картине В статье «Возвращение Вареньки» казанский искусствовед, заслуженный работник культуры Республики Татарстан А. И. Новицкий отмечал «звероподобность» мужских лиц и «тупость женских физиономий» на картинах Николая Фешина. По его мнению, эстетизм у художника преобладает над психологией. Новицкий оценивал «Портрет Вари Адоратской» как чуть ли не единственную вершину в творчестве Фешина[32][7].

Художник и искусствовед С. Н. Воронков писал, что композиция картины построена на контрастах, гармония и спокойствие в образе девочки противостоят хаосу натюрморта на столе (по его мнению, это могло быть рефлексией на происходящие в то время в России события). Фигурка девочки изображена детально и материально в противовес эскизному натюрморту. Портрет тонок по колориту и живописи. Его отличают «сделанность», свежесть, кажущаяся лёгкость исполнения и не всегда характерная для Фешина сдержанность живописного темперамента. Композиционную асимметрию картины Воронков считал характерной для эпохи модерна. Равновесие, несмотря на асимметрию, достигается контрастами фактуры мазков, цветовыми и тоновыми контрастами, разностилевыми приёмами, за счёт соотнесения светлых и тёмных тонов (сыграли свою роль просчитанные художником размер и количественные соотношения цветовых пятен). Благодаря этому внимание зрителя сосредоточено на лице девочки (хотя её головка смещена от геометрического центра, и геометрическим центром оказывается апельсин в руках Вари)[33].

Развёрнутость стола и «прорыв стены подоконником» усиливают глубину пространства. По мнению Воронкова, художник продиктовал зрителю сложную траекторию перемещения взгляда зрителя при рассмотрении полотна. Натюрморт играет роль живописного центра полотна «Портрет Вари Адоратской». От него взгляд зрителя перемещается на девочку. Голубые глаза девочки не по-детски серьёзны, в них зритель чувствует её интерес к миру[33]. С фигуры Вари взгляд зрителя переносится на миниатюры и рисунки на стене, на цветы на подоконнике и вновь возвращается к натюрморту (написанному живописно, насыщенно, пастозно, фактурный мазок здесь соединяется с тонкой лессировочной живописью в стиле французского академиста XIX века Жана Огюста Доминика Энгра, использован эффект свечения белого холста). Внутри этого, по мнению Воронкова, воображаемого кругового движения взгляда находится светло-серая стена (окрашенная полупрозрачно, широким флейцем). Она не воспринимается как пустота, а расширяет пространство и даёт «выход» из картины. Живописная гамма построена на градациях светлых тонов. Белый цвет (платье и скатерть) воспринимается Воронковым как символ чистоты и непорочности. Оранжевая гамма (апельсины и их корки, цветы бегонии на подоконнике, алый цвет губ девочки) — как радость детства. Присутствует также ультрамарин с его оттенками (голубые чашка и тарелки на столе, синее блюдце на подоконнике, голубизна глаз девочки). Чёрная краска (чёрные туфли, чайник, коробочка на столе, волосы куклы, косички девочки, игольница, рамка миниатюры, горшки на подоконнике), подобно оранжевой гамме, кругообразно проходит по холсту. Это — одна из причин единства композиции картины[34].

Миниатюра в тёмной рамке на стене — устойчивая цветовая доминанта на вертикальной оси и «мост» между головкой Вари и подоконником, образующий диагональную линию. Воронков отмечал, что, несмотря на хаотичность изображённых объектов, «в картине ничего нельзя убрать или добавить без ущерба для композиции». Художник создал композицию портрета с учётом её восприятия зрителем (большую роль при этом играют цвет и его эмоциональное воздействие). При развороте композиции она, по мнению Воронкова, потеряет равновесие и смысл. Российский искусствовед считал картину «Портрет Вари Адоратской» примером композиционного и живописного мастерства, опирающихся на интуицию и анализ художника[34].

Российские искусствоведы 2000-х годов о картине Кандидат искусствоведения Антон Успенский отмечал, что картина «опрощается и уплощается при репродуцировании, исчезает пронзительность обретённого в картине эмоционального равновесия, гаснет серебристо-серый свет»[35]. Успенский обращает внимание на некоторые любопытные, с его точки зрения, детали:

Варя сидит почти на краю стола в неудобной позе, напряжены её подогнутое колено и прямо «тянутая спинка»[35]. в руках у девочки некий оранжевый плод, «которому нет названия». Художник изображал этот «неперсик» в большом количестве своих работ, в разных картинах он похож на мандарин, на хурму, «никогда не опрощаясь до внешности апельсина»[35]. девочка сидит в окружении подарков, но демонстрирует безразличие к ним: к гостинцу в руках, кукле и книжке, она придавила ногой плюшевого медвежонка, голубая кружка стоит слишком далеко, чтобы до неё можно было бы дотянуться[35]. художник показывает неустойчивость запечатлённого им мира: «Стол замусорен так изысканно, что любуешься медово-красной кожурой и ультрамариновыми очистками. Ребёнок „подвешен“ среди опасного окружения, девочка посажена как на остановленные качели, снизу на скатерти чернеет межа мережки, над головой границу держит багетная рамка. Самое близкое к её лицу пятно — тёмная пушистая игрушка, висящая на нитке в руках своей розовой товарки». «Во всём — беспокойство», эмоции Вари непредсказуемы[35]. непонятно, где происходит действие картины: «Высокое окно намекает на подвал, рассеянный свет подразумевает чердак»[35]. Кандидат искусствоведения Д. Г. Серяков оценивал картину как произведение стиля модерн[36]. Он отмечал, что плоскость светло-серой стены подчёркивает условность зрительного пространства. Колорит портрета сдержанный, он строится на сочетаниях различных оттенков белого и серого, но ярко и сочно написаны горшки с цветами, посуда на столе и фрукты. Контраст с фоном стены составляют также тёмные волосы девочки, чёрные туфли и металлический чайник на столе. Серяков подчёркивает использование художником тёмные фрагментов, выполненных мазками ультрамарина, когда Фешин использует оригинальный оптический эффект (смешение — на расстоянии ультрамарин сливается с рядом лежащими цветами в один тон, но при приближении он создаёт резкие контрасты). Этот эффект Фешин использовал при изображении волос и карих глаз девочки. Серяков считает, что в этой картине Фешин обращается к эффекту намеренной незаконченности («нон-финито»), но здесь этот эффект имеет «более сдержанное звучание», чем в других его картинах, «тяготеет к естественной условности живописной манеры»[37].

По мнению Серякова, при использовании «нон-финито» общие формы изображения на «Портрете Вари Адоратской» хорошо «читаются», но при «детальном рассмотрении картины начинают вибрировать и местами распадаться на хаотичную гущу мазков». Он считает, что картина Николая Фешина — яркий пример того, что «нон-финито», «являясь гиперболизацией закономерных условностей изобразительного языка (где неизменно присутствует художественный отбор главного от второстепенного, и выразительность начального технического элемента — красочного мазка — естественным образом живёт в общей структуре картины), может проявиться не только как прямой путь к нарастанию абстрактного начала в произведении, но и как в целом свойственный реалистической манере изображения стилистический подход»[36].

Г. П. Тулузакова писала, что с первого появления на выставках картину Николая Фешина зрители непроизвольно связывали с известным полотном В. А. Серова «Девочка с персиками». Два произведения имеют достаточно много общего: объект изображения, выразительные средства, настроение (атмосфера равновесия, гармонии и счастья[38][39][40]). Тулузакова отмечала, что до рубежа XIX—XX веков детям в изобразительном искусстве не придавалось большого значения. В картинах «Девочка с персиками» Валентина Серова и «Портрет Вари Адоратской» Николая Фешина авторы запечатлели образ «надежды усталого, больного времени, чреватого социальными катастрофами»[40], «глоток чистого воздуха среди скепсиса и разочарований, это желание обрести ясность среди сложностей и противоречий»[11].

По мнению Г. П. Тулузаковой, «Портрет Вари Адоратской» является не повторением более ранней картины Валентина Серова, а собственной вариацией художника на тему предшественника. Фешин изобразил девочку сидящей на столе, что делает её частью «изысканного натюрморта». Это даёт возможность автору подчеркнуть «естественную грациозность, нежность пластики детского тела». Художник тщательно прописывает детали натюрморта, который воспринимается вполне реалистично в соответствии с портретным изображением девочки. Ситуация, изображённая на картине, по мнению Тулузаковой, искусственна, но воспринимается зрителем достаточно органично. Тулузакова, как и другие искусствоведы, подчёркивает, что композиция картины асимметрична — фигура девочки смещена в сторону от центральной оси полотна. При этом, лицо героини находится в оптически активной части холста[11].

Пабло Пикассо. Девочка на шаре (1905) на советской марке 1971 года Детали интерьера, такие как окно с цветочными горшками, миниатюры на стене, посуда и фрукты, изображённые на столе, несут, по мнению Тулузаковой, двойную смысловую нагрузку. С одной стороны, это — атрибуты повседневности, воссоздающие атмосферу семейного уюта. С другой стороны, эти предметы являются важными цветовыми и фактурными акцентами. Настроению полотна соответствует спокойный колорит фона с разнообразными оттенками и переливами серого цвета. Тулузакова отмечает, что этот цвет на картине «приобретает качества перламутра, драгоценности»[8].

Художник использует контрастные и интенсивные цвета: оранжевый, жёлтый и голубой. Расположение цветовых пятен подчёркивает ритм картины: светло-каштановые[Прим 2] волосы девочки, оранжевые апельсины на столе и в её руках, оранжевые цветы на подоконнике. Пределом холодных тонов картины оказывается чёрный, пределом тёплых цветов — жёлтый. Наиболее светлым пятном на картине является платье девочки. Оно приобретает теплоту по контрасту с холодной стеной[8].

Кисть Николая Фешина достаточно сдержанна, но в натюрморте проявляется характерная для его творчества экспрессивность. Небрежные мазки (благодаря этому они рельефны и свободны) передают не только форму предметов, но и предметные качества материалов: серебро чайника, прозрачность вазы, фактуру апельсинов или винограда. Эффектным, по мнению Галины Тулузаковой, является изображение стакана — художник провёл мастихином по невысохшей ещё краске и добился эффекта стекла. Сквозь него просвечивают лежащие на столе фрукты. В беспорядке разбросанных по столу предметов Тулузакова видит непринуждённость домашней обстановки, а также возможность продемонстрировать зрителю запоминающийся декоративный эффект. Картина — произведение, где содержательную и формальную стороны невозможно разделить[8].

Художественный критик и поэтесса Лариса Давтян писала, что первоначально восприняла героиню картины как «огромную куклу с очень человеческим лицом», поскольку девочка сидит в полный рост на столе. По её мнению, это — не просто дурной тон, а опасный вызов сакральному представлению «стол — Божий престол». Вслед за этим она поняла, что это и не исполнение роли куклы (подобно Суок из «Трёх толстяков» Юрия Олеши), поскольку выражение лица девочки серьёзно, она явно ощущает неуютность пребывания на таком подиуме. Во взгляде Вари Адоратской Давтян прочитала недоуменный вопрос ребёнка к странным взрослым: «И зачем вы меня сюда посадили?» У девочки, сидящей на столе, нет, по мнению критика, того внутреннего равновесия, которое присутствует у девочки, балансирующей на шаре, на картине Пабло Пикассо[41].

Николай Фешин. Ия с дыней, 1923 Лариса Давтян отметила вызов и художественную провокацию в картине Фешина, если не в стиле Пикассо, то в собственной манере Фешина извлекать диссонансы на глубинно-подсознательном уровне, демонстрировать высокую требовательность к юной модели, отсутствие снисходительности и скидки на возраст. Мир детства он обозначил в элементах декора, а не в выражении беззаботности на лице ребёнка[42]. Портрет Вари Адоратской Материал из Википедии — свободной энциклопедии Перейти к навигацииПерейти к поиску Fechin adoratskaya.jpg Николай Фешин Портрет Вари Адоратской. 1914 Холст, масло. 135 × 145 см Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан, Казань (инв. Ж-938[1][2]) «Портрет Вари Адоратской» — картина российского художника Николая Фешина. Создана весной 1914 года в Казани в мастерской ученицы художника — Надежды Сапожниковой[3]. Картина входит в коллекцию Государственного музея изобразительных искусств Республики Татарстан в Казани[4] и демонстрируется в постоянной экспозиции зала Николая Фешина в Национальной художественной галерее «Хазинэ»[5]. Искусствовед А. Е. Кузнецов в статье, посвящённой демонстрации картины на выставке в московской галерее «Арт-Диваж», назвал полотно одним из самых блистательных детских портретов в истории не только русского, но и мирового искусства[6].

Картина относится к наиболее значительному, по мнению кандидата искусствоведения Г. П. Тулузаковой, периоду творчества художника — к 1914—1918 годам. В это время, выбирая форму интерьерного портрета-картины, Фешин пытался создать обобщённый, многогранный образ, который синтезировал бы психологические характеристики модели и изображённого на картине её сиюминутного настроения или состояния[7]. «Портрет Вари Адоратской» Тулузакова называет «наиболее полной и совершенной формой образа детства в творчестве Фешина». По её мнению, картина — одно из самых гармоничных созданий художника, ясное и по мысли, и по конструкции, визитная карточка русского периода творчества


5.03.2019 13:58 12233321

Картина «Ия с дыней» (1923, долгое время картина находилась в коллекции и выставлялась в Галерее Форреста Фенна, Санта Фе, США), по мнению Тулузаковой, является парафразом «Портрета Вари Адоратской». Она развивает линию пленэрных и интерьерных композиционных портретов Фешина и родственна портретам российского периода его творчества. Дочь художника (в будущем американская балерина, арт-терапевт и искусствовед Ия Фешина) сидит на столе. В руках у неё разрезанная мускатная дыня. Рядом с девочкой художник разместил натюрморт, на котором представлены яблоки, груши, сливы, ананас и букеты цветов. Фрукты написаны в коричневой гамме от чёрного до жёлтого цвета и первыми привлекают внимание зрителя. Фон — драпировка. Фигура девочки, как и на «Портрете Вари Адоратской», сдвинута в сторону, лицо дано вполоборота, глаза опущены. Девочке соответствует другая цветовая гамма, которую образуют серовато-белый фон, скатерть, платье, золотистые волосы и нежная кожа Ии. Контраст цветовых гамм выявляет, по мнению Тулузаковой, её хрупкость, «почти нематериальность». При этом, она считает, что портрет Ии не воспринимается как обобщённый образ детства или воплощение надежды эпохи, подобно портрету Вари Адоратской, хотя живописные задачи его более сложны[43][44]. Дети в творчестве Николая Фешина Среди наиболее ценимых художником и часто приглашаемых натурщиков Николая Фешина были дети. Галина Тулузакова в своей книге о творчестве Фешина противопоставляет жанровые композиции художника, где он показывал сложность и противоречивость человеческой натуры, далеко не идеальные качества и свойства людей, присущие им от природы, его же детским портретам, где, по её словам, проявляется «его романтическая, возвышенная вера в человека». В своих портретах Фешин не делает различия между детьми из «простых» и «интеллигентных» семей — и те, и другие в его картинах олицетворяют светлый образ детства. В работах «Портрет девочки» (Вятский художественный музей имени В. М. и А. М. Васнецовых), «Девочка в розовом платке» (долгое время находилась в частной коллекции хирурга-онколога академика Н. Н. Блохина), «Крестьянская девочка» (частная коллекция, США), «Девочка» (Panhandle–Plains Historical Museum (англ.)русск., США), «Катенька» (Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан) зритель может без труда определить, что персонаж принадлежит к социальным низам[10]. В картине «Киса», портретах Нины Белькович и Миши Бардукова представлены дети из иной социальной группы, но отношение автора к своему герою не меняется[11].

В своей интерпретации изображения детей Фешин акцентирует открытость миру, незащищённость, внутреннюю чистоту ребёнка или подростка. Сам художник при этом серьёзен, в его работах отсутствует умиление перед детством. Дети в живописных работах Фешина представлены в соответствии со своими возрастными характеристиками: художник передаёт пластичность движений, нежность ещё не до конца сформировавшихся черт лица, живость, непоседливость, избалованность[11]. Для портретов Фешина и в целом характерно различие живописной кладки мазка на лице лёгкими касаниями и пастозного письма на одежде и фоне, но особенно заметно это в детских портретах художника[12].

Описание «Портрета Вари Адоратской» «Портрет Вари Адоратской» выполнен в технике масляной живописи по холсту. Размер полотна — 135 × 145 см (в каталоге выставки в московской галерее «Арт-Диваж» приводятся другие размеры — 138 × 147,2 см[2]). Слева внизу находятся подпись художника и датировка полотна: «Н. Фешин 1914»[2]. Картина входит в коллекцию Государственного музея изобразительных искусств Республики Татарстан в Казани[4]. Инвентарный номер полотна в собрании — Ж-938[1]. С 2005 года «Портрет Вари Адоратской» экспонируется в зале Николая Фешина на третьем этаже постоянной экспозиции Национальной художественной галереи «Хазинэ»[5].

На портрете изображена десятилетняя девочка, сидящая на столе среди разбросанных в живописном беспорядке игрушек и сладостей. Искусствоведы Государственного Русского музея отмечали, что она «смотрелась бы как ожившая игрушка, если бы не серьёзный взгляд взрослеющего в недетском мире подростка». Картина продолжает традицию детских образов, частью которой являются Алиса Льюиса Кэрролла (1865) и Вера Мамонтова на картине «Девочка с персиками» (1887) Валентина Серова, передающие «счастливую беззаботность детства»[13].

Лицо девочки, как отмечает Галина Тулузакова, воплощает чистоту мироощущения ребёнка. Оно изображено в той же цветовой тональности, что и фон, но выделяется более активным цветом волос и глаз. Взгляд девочки направлен на зрителя. Главный акцент художник сделал на «пытливых глазах ребёнка». Фешин изобразил на картине два разных уровня натюрморта: фрукты на столе и цветы на окне. Фон представляет серая однотонная стена, которая создаёт контраст плоскостности и объёма. Тулузакова отмечала единство в картине фигуры и окружающих её «аксессуаров»[8].

Модель картины — Варвара Адоратская

Ателье С. Фельзер. В. Адоратский с женой и дочерью Варей в казанский период, 1907 Варвара Владимировна Адоратская родилась в Казани в 1904 году. Через год её отец был арестован за революционную деятельность, сначала отправлен в ссылку, а затем выслан из Российской империи (на короткое время позже Адоратские возвращались на родину — в 1907 году в Казани в ателье С. Фельзер была сделано их семейное фото[13]). За ним последовала жена с дочерью. Семья жила в Швейцарии, а затем в Германии. С 1914 года (после начала Первой мировой войны) вместе с отцом и матерью Варвара была интернирована[14]. В 1918 году, в результате обмена, предложенного В. И. Лениным, Адоратские вернулись на родину. Семья жила в Москве, где В. В. Адоратский стал работать в Центральном государственном архиве[13], а Варвара училась во Вхутемасе с 1923 по 1925 год[15]. Семья Адоратских жила в квартире в Доме Правительства (он же — «Дом на набережной»). Мать Варвары с молодых лет была инвалидом: потеряла слух, зрение, с трудом могла передвигаться, дочь вынуждена была посвятить себя заботе о ней. Сама Варвара в юности перенесла туберкулёз и базедову болезнь, из-за этого она, предположительно, не смогла завершить учёбу в вузе[14].

Варвара в совершенстве владела несколькими языками и работала переводчицей в Институте К. Маркса и Ф. Энгельса. Она помогала отцу в научной работе, делала для него переводы, печатала на пишущей машинке, трудилась под его руководством над переводами для Института Маркса-Энгельса-Ленина (так был переименован Институт К. Маркса и Ф. Энгельса после объединения с Институтом Ленина), где её отец с 1931 по 1939 год был директором. После его смерти она работала в Институте Маркса-Энгельса-Ленина по договору[13]. Спустя многие годы Адоратская пыталась узнать о судьбе Николая Фешина, эмигрировавшего в США, через посредство своих друзей (письмо В. В. Адоратской к Н. Н. Ливановой от 20 октября 1955 года в личном архиве Н. М. Валеева)[16]. Варвара Адоратская умерла в 1963 году[14].

История создания портрета

Н. М. Сапожникова в своей мастерской. В центре вверху виден «Портрет Адоратской», написанный Фешиным. Фото сделано до 1917 года С 1912 года Фешин участвовал в выставках Товарищества передвижных художественных выставок. Наряду с реалистическими портретами Ильи Репина, самого Фешина, Сергея Малютина, на них в это время были представлены и салонные работы. Фешин с увлечением писал портреты на пленэре. Обычно это были небольшие портреты этюдного типа, созданные на ярком солнце, часто против света. Свет благодаря этому создавал едва заметное мерцающее сияние вокруг головы. Уже тогда Репин был высокого мнения о творчестве своего бывшего ученика. Позже, в 1926 году, в разговоре с советскими художниками Репин назвал Николая Фешина среди наиболее интересных современных портретистов[12].

При выборе моделей Фешин отдавал предпочтение узкому кругу родственников и близких друзей. Это позволяло достигать в портрете «проникновенной глубины и редкой психологической выразительности». Выполненные Фешиным работы обладали «не только внешним сходством с натурщиком, но и непревзойдёнными личностными характеристиками людей, к которым он испытывал особые чувства и привязанность». Таков «Портрет Вари Адоратской», дочери друзей семьи художника[17].

Отец юной модели художника В. В. Адоратский — активный участник революционного движения, член РСДРП с 1904 года, а впоследствии философ-марксист и историк — высоко оценивал полотна Фешина и ставил его «ничуть не ниже В. Серова». Однако Адоратский не одобрял, что художник часто изображал натурщиков в «надуманных позах»[18]. По воспоминаниям В. В. Адоратской, портрет был написан в казанской мастерской Н. М. Сапожниковой — её тёти[13] — весной 1916 года[19]. Фешин не только часто бывал в мастерской, но и активно участвовал в её оформлении в так называемом «русском стиле»[7]. Н. М. Сапожникова играла важную роль в жизни Фешина. Будучи его ученицей и располагая значительными материальными средствами своей богатой семьи, она выступала по отношению к художнику меценатом. Её мастерская была одним из художественных центров Казани. Г. П. Тулузакова отмечала в личности Сапожниковой «контраст присущих женщине способностей тонко понимать и чувствовать прекрасное и одновременно явно мужского склада ума и энергичного характера»[7].

В мастерской Сапожниковой (она была пристроена к располагавшемуся на Кремлёвской улице «Торговому дому М. Ф. Сапожникова», здание которого позже использовалось под Главпочтамт[20]) часто собирались художники, они не только рисовали, но и вели разговоры об искусстве — о живописцах, о цвете, о грунтах и разбавителях. Фешин, по воспоминаниям К. К. Чеботарёва, не любил много говорить на таких собраниях, но внимательно слушал участников беседы, только иногда вставляя короткие реплики, «метко и чётко определяющие его отношение к предмету разговора». Одна из бесед была посвящена так называемому «плоскостному» фону в портрете. Сапожникова была ученицей не только Фешина, но и Кеса ван Донгена, поэтому часто в своих работах апеллировала к его наставлениям, и Фешин во время беседы высказал сомнения в их целесообразности, находя манеру ван Донгена условной. Позже, создавая «Портрет Вари Адоратской», он сам использовал плоско «покрашенную» серую стену, но она оказалась здесь не «условной, а реалистически обоснованной»[21].

Спустя многие годы юная модель художника рассказывала, что история картины началась в марте — апреле 1914 года в Казани. Варя Адоратская была очень близка со своей тётей Надеждой и часто бывала у неё в мастерской. Сапожникова предложила девочке стать натурщицей Николая Фешина[13]. Адоратская рассказывала (с сохранением стиля и орфографии оригинала): «…В то время Фешин задумал написать стол, покрытый белой скатертью, а около стола девочку в одной рубашке, которая только что встала с постели и кормит с ложки куклу. …Тётя предложила, чтобы Николай Иванович написал меня. Мне было тогда 9 лет, я была довольно застенчива и дика. Когда тётя Надя сказала мне, что я должна буду позировать в одной рубашке, я категорически отказалась и сказала, что куклу я никогда не кормлю с ложки, потому что: „она ведь есть не может“. Помирились на том, что я надену белое батистовое платье, а кукла будет лежать рядом со мной. Переговоры эти происходили, конечно, без Николая Ивановича. Сперва он посадил меня в плетёное кресло около стола, но потом решил посадить на стол. Мне это очень не нравилось, потому что было очень неудобно и даже больно сидеть, постоянно немели ноги. Но спорить с Н. И. было невозможно и приходилось покоряться. Сперва на мне был надет широкий пояс с синими, жёлтыми и красными пятнами. Но Н. И. это не понравилось, и он нашёл кусок матовой шёлковой материи более блёклых тонов и переделал то, что было написано сначала. То же самое он сделал с платьем куклы-японки, которая лежала рядом со мной. На ней было яркое платье с красными, жёлтыми и синими цветами. По желанию Н. И. на неё надели другое — голубоватое, и он переделал его на картине» — Варвара Адоратская. Воспоминания[18] Адоратская вспоминала, что сначала Фешин сделал набросок всей композиции на холсте углём, потом написал лицо, а все другие элементы композиции лишь наметил. Позже, заканчивая работу над лицом, художник постепенно завершил и всю картину. Варвара Адоратская вспоминала: «Положит мазок и отбежит, чтобы посмотреть издали, потом опять возьмёт краску на кисть и снова бежит к холсту, движения у него были порывистые, работал он с большим темпераментом и увлечением». На сеансы юная натурщица ходила более месяца три раза в неделю. Работу над натюрмортом Фешин продолжал и в отсутствие девочки[18].

Картина в собрании музея Портрет девочки Фешин предложил отцу Вари Владимиру Адоратскому, но тот отказался от его приобретения. Поэтому его приобрела Н. М. Сапожникова. Она завещала портрет племяннице — Варе Адоратской, которая послужила для портрета моделью. В ГМИИ РТ портрет был передан в 1964 году Сергеем Николаевичем Разумовым[13][2] В Москве у Разумова, который был близким человеком В. В. Адоратской и унаследовал коллекцию картин Николая Фешина после её смерти в 1963 году, сложилась крупное собрание работ художника. Наряду с «Портретом Вари Адоратской» в него входили и многие другие значительные произведения, такие как портреты С. М. Адоратской (1910), портрет Миши Бардукова (1914), портреты Н. М. Сапожниковой (два этюда 1915 года и два большеформатных портрета 1916 года), портрет Е. М. Конуриной (1917)[22].

Здание Казанского пехотного юнкерского училища (в перестроенном здании в XXI веке расположена Национальная художественная галерея «Хазинэ», где экспонируется картина). Старинное фото Подготовка в Казани персональной выставки Николая Фешина в 1963 году потребовала активной исследовательской и поисковой работы. Был выявлен круг людей, у которых могли храниться его произведения. Сотрудники казанского музея в начале 1963 года прибыли в Москву и познакомились с Варварой Адоратской. Зная о своей неизлечимой болезни, она согласилась продать коллекцию казанскому музею, однако собственный портрет хотела видеть в Третьяковской галерее, а не в казанском музее. После смерти Адоратской и перехода её коллекции к С. Н. Разумову переговоры пришлось начинать заново, но в конце концов он согласился на предложение продать работы Фешина казанскому музею. Это касалось всех работ коллекции, кроме «Портрета Вари Адоратской», который он собирался передать в соответствие с волей умершей в Государственную Третьяковскую галерею. Однако под влиянием настойчивых уговоров казанского музея он согласился передать этому учреждению картину[23]. Передача картины состоялась в 1964 году[22].

Картина неоднократно представляла творчество Фешина на крупных отечественных и международных выставках. Среди них были 43-я выставка Товарищества передвижных художественных выставок в 1915 году, а также экспозиция «От Казани до Таоса», проходившая с ноября 2011 года по февраль 2012 года в Национально-художественной галерее ГМИИ РТ. В рамках экспозиции 2011—2012 годов была проведена выставка «Фешин, Варя и я», подготовленная семейной студией ГМИИ РТ. Для этой выставки группа детей создала свою версию картины «Портрет Вари Адоратской». Под руководством заведующей сектором музейной педагогики М. С. Обшивалкиной дети также провели фотосессию по картине Николая Фешина, снимки которой стали экспонатами этой выставки[13]. Помимо этого, картина была представлена на выставке, посвящённой творчеству Николая Фешина, проходившей сначала в Казани в 1963-м, а затем — в Москве в 1964 году, на выставке 1992 года, в 2004 году в галерее «Арт-Диваж» (Москва), а также в Казани на выставке 2006—2007 годов[1]. Полотно было реставрировано в 1973 году во Всероссийском художественном научно-реставрационном центре имени И. Э. Грабаря[2].

Картина Николая Фешина — большой по формату композиционный портрет-картина[11]. Портрет-картина, в понимании Тулузаковой, — произведение, изначально задуманное Фешиным как некое обобщение. В таком портрете синтезируются индивидуальные характеристики модели, но он претендует ещё и на создание типичного и одновременно идеального образа человека своего времени[7].

В оценке искусствоведов и зрителей Современники о картине

Валентин Серов. Девочка с персиками, 1889 Впервые картина была представлена широкой зрительской аудитории в год её создания на периодической выставке Казанской художественной школы. Искусствовед П. Е. Корнилов вспоминал, что его знакомство с творчеством Н. И. Фешина состоялось именно на этой на выставке, проходившей в здании художественной школы. Внимание Корнилова привлёк «Портрет Вари Адоратской», хотя на выставке были представлены и другие значительные работы художника, в том числе «Бондарка» и «Портрет жены». В портрете В. Адоратской ему нравились простота и ясность композиции, сам «образ миловидной девочки», натюрморт на столе и благородная серовато-перламутровая гамма, господствующая в картине. Картина вызвала в памяти Корнилова работы Валентина Серова[24]. Журналист Вл. Денков в статье 1915 года даже утверждал: «…для портрета „Вари Адоратской“ несомненно послужила образцом серовская же В. Мамонтова („Девочка с персиками“) — фрукты на скатерти, смуглое лицо, серая стена и кусок окна»[25].

Пётр Максимилианович Дульский, автор первой монографии о творчестве Николая Фешина Живописец и педагог, ученик Николая Фешина, А. А. Любимов, побывавший на этой же выставке, вспоминал через 60 лет: «Помню, в 1914 году на периодической выставке школы очень сильное впечатление произвёл на меня портрет девочки Адоратской, сидящей на столе среди натюрморта. Какая свежесть, какая мощь и вместе с тем какая деликатная сдержанность и какая высокая общая культура портретной живописи! Невозможно забыть, пройти мимо этого шедевра живописи Фешина. Публика осаждала, теснилась, каждому хотелось поближе посмотреть кухню живописи и технику исполнения этого чудесного портрета». — Александр Любимов. Воспоминания о Н. И. Фешине[26] В первой монографии о творчестве Николая Фешина, которая вышла в 1921 году в Казани, искусствовед Пётр Дульский писал о картине «Портрет Вари Адоратской»: «Это весьма красивая вещь, чуть ли не лучшая из всего исполненного Н. Фешиным, изображает портрет девочки во весь рост, скомпонованный с левой стороны картины. Модель изображена в довольно спокойной позе, усевшись на углу стола. Ровный, серый тон фона служит прекрасной рамкой портрету, красочный же натюрморт, изображающий металлический кофейник[Прим 1], вазу с апельсинами и виноградом, голубую фарфоровую чашку, исполнены с большим вкусом и мастерством; сам же портрет удивительно мягкий, приятный по тонам, хорошо вяжется со всей этой окружающей обстановкой, в целом дающей стройное художественное впечатление» — Дульский. Н. Фешин[27] Оценка советскими искусствоведами

Илья Репин. Стрекоза. Портрет В. И. Репиной, дочери художника, 1884 Искусствовед Владимир Воронов писал о «чистейшей перламутровой живописи, завершённой реалистической форме» картины, по «мягкой, изысканной гармоничности» он ставил портрет Вари Адоратской в один ряд с полотном Ильи Репина «Стрекоза» и «Девочкой с персиками» Валентина Серова[28].

Искусствовед, специализировавшаяся на живописи Серебряного века, С. Г. Капланова отмечала серьёзность и душевную мягкость образа девочки, которую художник написал «словно внезапно». Глаза девочки задумчивы, внимательны и ясны, золотисто-русые волосы уложены в косички, своеобразна посадка гибкой фигуры. Цветовую гамму полотна Капланова охарактеризовала как нежную, радостную и одновременно изысканную. Она особо выделяла мастерство художника в изображении белой скатерти, белого батистового платья и голубовато-зелёного банта. Натюрморт на картине Капланова называла «прекрасно написанным», он включает чайник на спиртовке, апельсины, гранаты, орехи, вазу с фруктами и куклу в голубом платье[19]. В более раннем очерке творчества Николая Фешина, относящемся к 1964 году, Капланова отмечала светлую и радостную атмосферу портрета Вари Адоратской. Она писала о чувстве недоумения, которое порождает знакомство с картиной. Оно вызвано необычайностью композиции и неожиданностью расположения модели. Портрет, по её мнению, интересен не только трактовкой образа девочки, но и цветовым решением. Портрет вызвал у советского искусствоведа в памяти лучшие детские портреты русской живописи второй половины XIX века. Она отметила карие задумчивые, внимательные и ясные глаза ребёнка, своеобразную посадку гибкой фигуры девочки «с чудесной, мягкой но линиям, шейкой»[29].

Александр Головин. Девочка и фарфор, 1916 Доктор искусствоведения Ида Гофман сопоставляла картину «Девочка и фарфор» (1916) Александра Головина и «Портрет Вари Адоратской» Николая Фешина. Общими элементами для них она называла декоративность и сюжет — дети и красочный натюрморт на столе. При этом, каждый художник, по её мнению, решал этот сюжет по своему. У Фешина изображена условная, придуманная ситуация: девочка сидит на столе среди живописного беспорядка неубранной посуды и разбросанных фруктов. Она — главный объект внимания художника. Вещи, цветы, книги, картинки на стенах — эти яркие пятна располагаются вокруг её фигурки в светлом платье, создавая своеобразную атмосферу мира ребёнка. В лице Вари не ощущается безоблачного счастья, оно не по-детски серьёзно и тревожно. Этим образ, с точки зрения искусствоведа, близок Фросе на картине Головина[30].

Вместе с тем, при сходстве трактовки портрет Головина решён, с художественной точки зрения, иначе, чем у Фешина. Девочка на картине Головина включена в общую цветовую композицию холста как один из её компонентов. Маленькая фигурка пятилетней девочки размещена не на столе, как у Фешина, а у стола, на котором возвышается большая масса масса дорогих цветов и коллекционного фарфора. Лицо Фроси по воле художника оказывается на уровне натюрморта. Портрет превращается художником в спектакль, где актёрами, наряду с девочкой, становятся цветы и вещи. Художник тщательно подобрал объекты и продумал композицию (объекты расположены согласно величине, форме и окраске). Поместив сзади зеркало, художник удвоил количество предметов на столе, одновременно увеличивая впечатление этой массы красивых вещей[30].

Искусствовед А. Б. Файнберг отмечал в своей книге «Художники Татарии», вышедшей в 1983 году, в применении к картине талант Фешина-колориста. Художнику, по его мнению, удалось создать тонкую цветовую гамму, в которой доминирует серо-жемчужный цвет, оживляемый яркими всплесками синих, жёлтых, красных пятен. Сам образ Вари «одухотворён бережным отношением художника к модели»[31].

Российские искусствоведы 1990-х годов о картине В статье «Возвращение Вареньки» казанский искусствовед, заслуженный работник культуры Республики Татарстан А. И. Новицкий отмечал «звероподобность» мужских лиц и «тупость женских физиономий» на картинах Николая Фешина. По его мнению, эстетизм у художника преобладает над психологией. Новицкий оценивал «Портрет Вари Адоратской» как чуть ли не единственную вершину в творчестве Фешина[32][7].

Художник и искусствовед С. Н. Воронков писал, что композиция картины построена на контрастах, гармония и спокойствие в образе девочки противостоят хаосу натюрморта на столе (по его мнению, это могло быть рефлексией на происходящие в то время в России события). Фигурка девочки изображена детально и материально в противовес эскизному натюрморту. Портрет тонок по колориту и живописи. Его отличают «сделанность», свежесть, кажущаяся лёгкость исполнения и не всегда характерная для Фешина сдержанность живописного темперамента. Композиционную асимметрию картины Воронков считал характерной для эпохи модерна. Равновесие, несмотря на асимметрию, достигается контрастами фактуры мазков, цветовыми и тоновыми контрастами, разностилевыми приёмами, за счёт соотнесения светлых и тёмных тонов (сыграли свою роль просчитанные художником размер и количественные соотношения цветовых пятен). Благодаря этому внимание зрителя сосредоточено на лице девочки (хотя её головка смещена от геометрического центра, и геометрическим центром оказывается апельсин в руках Вари)[33].

Развёрнутость стола и «прорыв стены подоконником» усиливают глубину пространства. По мнению Воронкова, художник продиктовал зрителю сложную траекторию перемещения взгляда зрителя при рассмотрении полотна. Натюрморт играет роль живописного центра полотна «Портрет Вари Адоратской». От него взгляд зрителя перемещается на девочку. Голубые глаза девочки не по-детски серьёзны, в них зритель чувствует её интерес к миру[33]. С фигуры Вари взгляд зрителя переносится на миниатюры и рисунки на стене, на цветы на подоконнике и вновь возвращается к натюрморту (написанному живописно, насыщенно, пастозно, фактурный мазок здесь соединяется с тонкой лессировочной живописью в стиле французского академиста XIX века Жана Огюста Доминика Энгра, использован эффект свечения белого холста). Внутри этого, по мнению Воронкова, воображаемого кругового движения взгляда находится светло-серая стена (окрашенная полупрозрачно, широким флейцем). Она не воспринимается как пустота, а расширяет пространство и даёт «выход» из картины. Живописная гамма построена на градациях светлых тонов. Белый цвет (платье и скатерть) воспринимается Воронковым как символ чистоты и непорочности. Оранжевая гамма (апельсины и их корки, цветы бегонии на подоконнике, алый цвет губ девочки) — как радость детства. Присутствует также ультрамарин с его оттенками (голубые чашка и тарелки на столе, синее блюдце на подоконнике, голубизна глаз девочки). Чёрная краска (чёрные туфли, чайник, коробочка на столе, волосы куклы, косички девочки, игольница, рамка миниатюры, горшки на подоконнике), подобно оранжевой гамме, кругообразно проходит по холсту. Это — одна из причин единства композиции картины[34].

Миниатюра в тёмной рамке на стене — устойчивая цветовая доминанта на вертикальной оси и «мост» между головкой Вари и подоконником, образующий диагональную линию. Воронков отмечал, что, несмотря на хаотичность изображённых объектов, «в картине ничего нельзя убрать или добавить без ущерба для композиции». Художник создал композицию портрета с учётом её восприятия зрителем (большую роль при этом играют цвет и его эмоциональное воздействие). При развороте композиции она, по мнению Воронкова, потеряет равновесие и смысл. Российский искусствовед считал картину «Портрет Вари Адоратской» примером композиционного и живописного мастерства, опирающихся на интуицию и анализ художника[34].

Российские искусствоведы 2000-х годов о картине Кандидат искусствоведения Антон Успенский отмечал, что картина «опрощается и уплощается при репродуцировании, исчезает пронзительность обретённого в картине эмоционального равновесия, гаснет серебристо-серый свет»[35]. Успенский обращает внимание на некоторые любопытные, с его точки зрения, детали:

Варя сидит почти на краю стола в неудобной позе, напряжены её подогнутое колено и прямо «тянутая спинка»[35]. в руках у девочки некий оранжевый плод, «которому нет названия». Художник изображал этот «неперсик» в большом количестве своих работ, в разных картинах он похож на мандарин, на хурму, «никогда не опрощаясь до внешности апельсина»[35]. девочка сидит в окружении подарков, но демонстрирует безразличие к ним: к гостинцу в руках, кукле и книжке, она придавила ногой плюшевого медвежонка, голубая кружка стоит слишком далеко, чтобы до неё можно было бы дотянуться[35]. художник показывает неустойчивость запечатлённого им мира: «Стол замусорен так изысканно, что любуешься медово-красной кожурой и ультрамариновыми очистками. Ребёнок „подвешен“ среди опасного окружения, девочка посажена как на остановленные качели, снизу на скатерти чернеет межа мережки, над головой границу держит багетная рамка. Самое близкое к её лицу пятно — тёмная пушистая игрушка, висящая на нитке в руках своей розовой товарки». «Во всём — беспокойство», эмоции Вари непредсказуемы[35]. непонятно, где происходит действие картины: «Высокое окно намекает на подвал, рассеянный свет подразумевает чердак»[35]. Кандидат искусствоведения Д. Г. Серяков оценивал картину как произведение стиля модерн[36]. Он отмечал, что плоскость светло-серой стены подчёркивает условность зрительного пространства. Колорит портрета сдержанный, он строится на сочетаниях различных оттенков белого и серого, но ярко и сочно написаны горшки с цветами, посуда на столе и фрукты. Контраст с фоном стены составляют также тёмные волосы девочки, чёрные туфли и металлический чайник на столе. Серяков подчёркивает использование художником тёмные фрагментов, выполненных мазками ультрамарина, когда Фешин использует оригинальный оптический эффект (смешение — на расстоянии ультрамарин сливается с рядом лежащими цветами в один тон, но при приближении он создаёт резкие контрасты). Этот эффект Фешин использовал при изображении волос и карих глаз девочки. Серяков считает, что в этой картине Фешин обращается к эффекту намеренной незаконченности («нон-финито»), но здесь этот эффект имеет «более сдержанное звучание», чем в других его картинах, «тяготеет к естественной условности живописной манеры»[37].

По мнению Серякова, при использовании «нон-финито» общие формы изображения на «Портрете Вари Адоратской» хорошо «читаются», но при «детальном рассмотрении картины начинают вибрировать и местами распадаться на хаотичную гущу мазков». Он считает, что картина Николая Фешина — яркий пример того, что «нон-финито», «являясь гиперболизацией закономерных условностей изобразительного языка (где неизменно присутствует художественный отбор главного от второстепенного, и выразительность начального технического элемента — красочного мазка — естественным образом живёт в общей структуре картины), может проявиться не только как прямой путь к нарастанию абстрактного начала в произведении, но и как в целом свойственный реалистической манере изображения стилистический подход»[36].

Г. П. Тулузакова писала, что с первого появления на выставках картину Николая Фешина зрители непроизвольно связывали с известным полотном В. А. Серова «Девочка с персиками». Два произведения имеют достаточно много общего: объект изображения, выразительные средства, настроение (атмосфера равновесия, гармонии и счастья[38][39][40]). Тулузакова отмечала, что до рубежа XIX—XX веков детям в изобразительном искусстве не придавалось большого значения. В картинах «Девочка с персиками» Валентина Серова и «Портрет Вари Адоратской» Николая Фешина авторы запечатлели образ «надежды усталого, больного времени, чреватого социальными катастрофами»[40], «глоток чистого воздуха среди скепсиса и разочарований, это желание обрести ясность среди сложностей и противоречий»[11].

По мнению Г. П. Тулузаковой, «Портрет Вари Адоратской» является не повторением более ранней картины Валентина Серова, а собственной вариацией художника на тему предшественника. Фешин изобразил девочку сидящей на столе, что делает её частью «изысканного натюрморта». Это даёт возможность автору подчеркнуть «естественную грациозность, нежность пластики детского тела». Художник тщательно прописывает детали натюрморта, который воспринимается вполне реалистично в соответствии с портретным изображением девочки. Ситуация, изображённая на картине, по мнению Тулузаковой, искусственна, но воспринимается зрителем достаточно органично. Тулузакова, как и другие искусствоведы, подчёркивает, что композиция картины асимметрична — фигура девочки смещена в сторону от центральной оси полотна. При этом, лицо героини находится в оптически активной части холста[11].

Пабло Пикассо. Девочка на шаре (1905) на советской марке 1971 года Детали интерьера, такие как окно с цветочными горшками, миниатюры на стене, посуда и фрукты, изображённые на столе, несут, по мнению Тулузаковой, двойную смысловую нагрузку. С одной стороны, это — атрибуты повседневности, воссоздающие атмосферу семейного уюта. С другой стороны, эти предметы являются важными цветовыми и фактурными акцентами. Настроению полотна соответствует спокойный колорит фона с разнообразными оттенками и переливами серого цвета. Тулузакова отмечает, что этот цвет на картине «приобретает качества перламутра, драгоценности»[8].

Художник использует контрастные и интенсивные цвета: оранжевый, жёлтый и голубой. Расположение цветовых пятен подчёркивает ритм картины: светло-каштановые[Прим 2] волосы девочки, оранжевые апельсины на столе и в её руках, оранжевые цветы на подоконнике. Пределом холодных тонов картины оказывается чёрный, пределом тёплых цветов — жёлтый. Наиболее светлым пятном на картине является платье девочки. Оно приобретает теплоту по контрасту с холодной стеной[8].

Кисть Николая Фешина достаточно сдержанна, но в натюрморте проявляется характерная для его творчества экспрессивность. Небрежные мазки (благодаря этому они рельефны и свободны) передают не только форму предметов, но и предметные качества материалов: серебро чайника, прозрачность вазы, фактуру апельсинов или винограда. Эффектным, по мнению Галины Тулузаковой, является изображение стакана — художник провёл мастихином по невысохшей ещё краске и добился эффекта стекла. Сквозь него просвечивают лежащие на столе фрукты. В беспорядке разбросанных по столу предметов Тулузакова видит непринуждённость домашней обстановки, а также возможность продемонстрировать зрителю запоминающийся декоративный эффект. Картина — произведение, где содержательную и формальную стороны невозможно разделить[8].

Художественный критик и поэтесса Лариса Давтян писала, что первоначально восприняла героиню картины как «огромную куклу с очень человеческим лицом», поскольку девочка сидит в полный рост на столе. По её мнению, это — не просто дурной тон, а опасный вызов сакральному представлению «стол — Божий престол». Вслед за этим она поняла, что это и не исполнение роли куклы (подобно Суок из «Трёх толстяков» Юрия Олеши), поскольку выражение лица девочки серьёзно, она явно ощущает неуютность пребывания на таком подиуме. Во взгляде Вари Адоратской Давтян прочитала недоуменный вопрос ребёнка к странным взрослым: «И зачем вы меня сюда посадили?» У девочки, сидящей на столе, нет, по мнению критика, того внутреннего равновесия, которое присутствует у девочки, балансирующей на шаре, на картине Пабло Пикассо[41].

Николай Фешин. Ия с дыней, 1923 Лариса Давтян отметила вызов и художественную провокацию в картине Фешина, если не в стиле Пикассо, то в собственной манере Фешина извлекать диссонансы на глубинно-подсознательном уровне, демонстрировать высокую требовательность к юной модели, отсутствие снисходительности и скидки на возраст. Мир детства он обозначил в элементах декора, а не в выражении беззаботности на лице ребёнка[42]. Портрет Вари Адоратской Материал из Википедии — свободной энциклопедии Перейти к навигацииПерейти к поиску Fechin adoratskaya.jpg Николай Фешин Портрет Вари Адоратской. 1914 Холст, масло. 135 × 145 см Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан, Казань (инв. Ж-938[1][2]) «Портрет Вари Адоратской» — картина российского художника Николая Фешина. Создана весной 1914 года в Казани в мастерской ученицы художника — Надежды Сапожниковой[3]. Картина входит в коллекцию Государственного музея изобразительных искусств Республики Татарстан в Казани[4] и демонстрируется в постоянной экспозиции зала Николая Фешина в Национальной художественной галерее «Хазинэ»[5]. Искусствовед А. Е. Кузнецов в статье, посвящённой демонстрации картины на выставке в московской галерее «Арт-Диваж», назвал полотно одним из самых блистательных детских портретов в истории не только русского, но и мирового искусства[6].

Картина относится к наиболее значительному, по мнению кандидата искусствоведения Г. П. Тулузаковой, периоду творчества художника — к 1914—1918 годам. В это время, выбирая форму интерьерного портрета-картины, Фешин пытался создать обобщённый, многогранный образ, который синтезировал бы психологические характеристики модели и изображённого на картине её сиюминутного настроения или состояния[7]. «Портрет Вари Адоратской» Тулузакова называет «наиболее полной и совершенной формой образа детства в творчестве Фешина». По её мнению, картина — одно из самых гармоничных созданий художника, ясное и по мысли, и по конструкции, визитная карточка русского периода творчества


5.03.2019 13:59 12233321

«О государстве» (лат. De re publica) — политический трактат Марка Туллия Цицерона, важный источник для изучения античной политической мысли. Опираясь на греческие политические трактаты, Цицерон развивал идеи о трёх формах государственного устройства, их достоинствах и недостатках, и видел идеальным государством смешанное устройство (конституцию), сложившееся в Римской республике. В заключении трактата высказывается идея о посмертном воздаянии за справедливость. Несмотря на сильное влияние греческой философии, основные идеи Цицерона оригинальны и опираются на особенности, присущие римской культуре.

Трактат написан в традиционной для античной философии форме диалога с отсылками к «Государству» Платона. Сочинение было популярно в Риме с момента публикации в 51 году до н. э. до V века н. э., но в Средние века все его рукописи были утеряны. Один из манускриптов был использован повторно, и в начале XIX века значительная часть текста была восстановлена с помощью химических реактивов, но главы, посвящённые обсуждению роли справедливости в государстве и качеств идеального политика, сохранились в небольших фрагментах.

Содержание 1 Содержание 1.1 Действующие лица диалога 1.2 Книга I 1.3 Книга II 1.4 Книга III 1.5 Книга IV 1.6 Книга V 1.7 Книга VI 2 Датировка. Обстоятельства и процесс написания 3 Влияние предшественников. Источники 3.1 Греческое влияние на форму трактата 3.2 Источники 3.3 Оригинальность 4 Политические идеи 4.1 Определение государства 4.2 Формы государственного устройства 4.3 Идеальное государство. Смешанная конституция 4.4 Идеальный государственный деятель 4.5 Государство и частная собственность 4.6 Римская исключительность 4.7 Космические параллели 4.8 Связь с другими политическими сочинениями Цицерона 5 Особенности стиля 6 Сохранность сочинения. Научное изучение. Влияние 6.1 Рукописная традиция 6.2 Издания и переводы 6.3 Научное изучение 6.4 Влияние трактата 7 Комментарии и цитаты 7.1 Комментарии 7.2 Цитаты 8 Примечания 9 Литература 9.1 Текст 9.2 Исследования 10 Ссылки Содержание Шесть книг сочинения описывают беседу, происходившую в течение трёх дней в загородном доме Сципиона Эмилиана (по две книги на один день). Каждый день участники диалога обсуждали новую тему — вопрос о наилучшем государственном устройстве в первый день (книги I—II), затем рассуждали о сущности государства и о роли справедливости (III—IV), после чего обдумывали качества наилучшего политика (V—VI)[1][2]. Описанию событий каждого дня предшествуют три вступления: почти целиком сохранившееся в начале первой книги, частично — в третьей книге; из вступления к пятой книге сохранилось два фрагмента. Сохранность разных книг неодинаковая, меньше всего фрагментов осталось от книг III—V[2].

Действующие лица диалога Трактат написан в типичной для античных философских сочинений форме диалога. Ключевым персонажем, озвучивающим основные положения политической философии Цицерона, является Сципион Эмилиан[3]. Всего в сочинении девять действующих лиц: Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский; Гай Лелий Мудрый; Луций Фурий Фил; Маний Манилий; Спурий Муммий; Квинт Элий Туберон; Публий Рутилий Руф; Квинт Муций Сцевола; Гай Фанний.

Книга I Во вступлении к первой книге Цицерон несколько раз обращается к человеку, которому посвящён трактат, но не называет его по имени. Считается, что им был Квинт, брат Цицерона[4][5]. Первая книга начинается с рассуждений на астрономические темы, но вскоре переходит к общефилософским, а затем и политическим вопросам. После выбора предмета обсуждения Сципион даёт определение государства как «достояния народа»[5][цитата 1]. Исходя из этого определения, Цицерон утверждал, что народ делегирует управление государством в руки магистратов, которые осуществляют повседневное руководство ради всеобщего блага[6][7]. В середине первой книги Цицерон представляет своё видение античной теории о трёх формах государственного устройства (в греческой традиции — демократия, аристократия, монархия, у Цицерона — civitas popularis, civitas optimatium, regnum). Развивается идея о постепенном их вырождении и признаётся отсутствие единственно правильной «чистой» формы правления[8][5]. Идеальной формой государственного устройства Цицерон устами Сципиона называет смешанную конституцию, объединяющую достоинства трёх «чистых» форм, но не имеющую их недостатков[5][цитата 2]. Образцом смешанной конституции Сципион считает устройство Римской республики[5].

Книга II В книге II рассматривается история формирования римского государственного устройства от основания Рима Ромулом[9]. Сципион доказывает, что удалённое от побережья место основания города оказалось удачным выбором[цитата 3], хвалит Ромула за решение разделить власть с сенатом[цитата 4], а римлян — за решение выбирать царей, а не вводить наследование власти[цитата 5]. Затем Сципион рассказывает о периодах правления Нумы Помпилия, Тулла Гостилия, Анка Марция, Тарквиния Древнего, Сервия Туллия. Правление Тарквиния Гордого служит примером для вырождения монархии в тиранию[9][10]. Сципион показывает окончательное складывание смешанного государственного устройства на материале ранней Римской республики (конец VI — начало V века до н. э.)[9]. Окончание книги сохранилось фрагментарно.

Книга III В книге III Сципион играет второстепенную роль, а большую часть диалога занимает полемика Фурия Фила и Лелия. Первый говорил о том, что для государства несправедливость может быть полезна, второй защищал роль справедливости в государстве. Этот обмен мнениями отчасти повторял два последовательных выступления философа Карнеада в Риме в 155 году до н. э., но в обратном порядке[11][12], хотя допускается и влияние «Государства» Платона[13].

Книга IV Плохая сохранность сочинения не позволяет полностью восстановить содержание книги IV. Предполагается, что Цицерон устами Сципиона излагал идеи стоиков, доказывая, что римское государственное устройство наилучшим образом раскрывает естественную справедливость[14], или показывал, как справедливость принимает конкретные формы в законодательстве[2]. Во многих из сохранившихся фрагментов анализируются римские социальные институты[15]. Считается, что в конце второй книги устами Туберона и Сципиона автор кратко анонсировал содержание четвёртой книги[16][цитата 6].

Книга V В сохранившихся фрагментах рассматриваются различные качества идеального государственного деятеля и этические вопросы[17].

Книга VI Основная статья: Сон Сципиона

Страница из рукописи Макробия XII века с комментарием ко «сну Сципиона» В книге рассматривался вопрос о роли государственного деятеля в кризисную эпоху[18]. Завершается книга знаменитым «сном Сципиона», в котором Цицерон излагает картину мира, известную как гармония сфер. Сципион Эмилиан вспоминает появление во сне Сципиона Африканского, который рассказывает о расположенном в космосе загробном мире и убеждает приёмного внука в существовании посмертного воздаяния за справедливость на Земле. Стремление же к земной славе Сципион-старший считает ничтожным[17][цитата 7].

Датировка. Обстоятельства и процесс написания После консульства Цицерона (63 год до н. э.), завершившегося разгромом заговора Катилины, он на некоторое время стал одним из наиболее влиятельных политиков в государстве. Вскоре, однако, Гай Юлий Цезарь, Гней Помпей Великий и Марк Лициний Красс сформировали первый триумвират, нарушивший баланс власти в Римской республике. В феврале 58 года до н. э. недавно избранный народным трибуном Публий Клодий Пульхр, давний враг Цицерона, предложил принять закон об изгнании магистратов, причастных к казни без суда римских граждан. Закон был явно направлен против Цицерона за его действия пятилетней давности. Предположительно 20 марта закон был утверждён народным собранием, и Марк Туллий покинул город. Вскоре после этого сторонники Клодия сожгли дом Цицерона в Риме, разграбили его виллы, а сам трибун добился принятия закона о запрете предоставлять Цицерону убежище ближе, чем в 500 милях от Рима[19]. В Южной Италии, а затем в Македонии Цицерон почти полтора года ожидал разрешения вернуться в столицу. Усилиями сторонников Цицерона и при поддержке Помпея 4 августа 57 года до н. э. был принят закон, ликвидировавший юридические основания для его изгнания, и Цицерон немедленно приплыл из Диррахия в Брундизий[20]. Тем не менее, его влияние в Римской республике не восстановилось: на улицах постоянно происходили беспорядки, коррупция на выборах магистратов достигла угрожающих масштабов. Письма Цицерона к друзьям и брату демонстрируют критическое отношение к происходящим событиям и отчаяние от невозможности что-либо изменить[21]. Существенное влияние на фактическое отстранение Цицерона из политики оказали триумвиры на встрече в Луке в 56 году до н. э.[22]. Эндрю Линтотт[en] считает, что распространённая точка зрения о фактическом устранении Цицерона из публичной политики неверна. По его мнению, Цицерон был по-прежнему активно вовлечён в общественную жизнь, и новый трактат был посильным вкладом в текущую политику[23]. Приезд в Рим многих греческих интеллектуалов побудил Цицерона к литературным экспериментам, в которых прослеживалось греческое влияние (Катулл, Лукреций)[24].

В тот период Цицерон много занимался адвокатской практикой, литературой (начал писать стихотворную поэму «О моём времени») и теорией риторики и политики. В 55 году до н. э. он закончил трактат «Об ораторе» и вскоре приступил к первому политическому сочинению — «О государстве», начало работы над которым традиционно относят к 54 году до н. э.[25][26][27] Эта датировка основана на переписке Цицерона: двух письмах к брату Квинту и одним письмом к другу Титу Помпонию Аттику. В письме к брату, которое датируется маем 54 года до н. э., Марк Туллий пишет о неспешной работе над сочинением, которое он назвал греческим словом «πολιτικά» («Политика», в переводе писем Цицерона на русский язык — «Государство»)[цитата 8]. В письме к Аттику (около 1 июля) Цицерон сообщает об основных действующих лицах диалога[цитата 9]. Работе над трактатом летом 54 года до н. э. мешали занятость Цицерона в судах и сильная жара[27][28]. В письме к брату осенью того же года Цицерон говорит о трудностях в работе над трактатом, что было вызвано изменением общей концепции. Он вновь называл участников диалога «О государстве», хотя упомянул о задумке составить девять книг, которые бы излагали беседы в течение девяти дней[цитата 10][22][29].

С начала XIX века существует и версия о том, что Цицерон начал работу над трактатом ещё в 63 году до н. э., но в настоящее время она не поддерживается исследователями. Эта гипотеза основана на признании Цицерона в трактате «О дивинации», будто трактат написан, когда он «ещё держал в руках кормило управления республикой», что может трактоваться как указание на консульство[26][цитата 11]. Точная дата завершения и публикации трактата неизвестна, но обычно называется 51 год до н. э. — год, когда Цицерон стал наместником провинции Киликия[4][25][30]. В мае того года Марк Целий Руф завершил письмо к Цицерону словами «Твои книги о государстве (tui politici libri) высоко ценятся всеми»[31], а летом того же года Цицерон в письме к Аттику намекнул, что он сможет прочесть этот трактат впервые[4][32].

Действие диалога в недалёком прошлом, когда, по мнению Цицерона, Римская республика процветала, было авторской задумкой с самого начала работы над трактатом. Осенью 54 года до н. э. он по совету своего приятеля Гнея Саллюстия решил перенести действие в современную эпоху, сделав себя одним из главных героев[29][33]. В дальнейшем Цицерон вернулся к первоначальному плану[29][34]. Допускается, что отказ от поместить действие диалога в современную ему эпоху был вызван опасением автора задеть кого-либо из влиятельных политиков[22]. Впрочем, Пьер Грималь полагает, что полного возврата к изначальному замыслу не произошло, и Цицерон выбрал промежуточный вариант, рассказав о современных событиях и представив диалог в окружении Сципиона как услышанный в молодости рассказ очевидца Публия Рутилия Руфа[35]. Историческая достоверность сочинения неясна, но сам факт существования такого диалога обычно признаётся вымышленным — осенью 129 года до н. э. участников больше беспокоил политический кризис, вызванный реализацией аграрной реформы Тиберия Гракха. Характер упоминаемого Цицероном отзыва Саллюстия считается доказательством того, что современники автора считали диалог вымышленным[36][комм. 1].

Влияние предшественников. Источники

Платон. Римская копия (Мюнхенская глиптотека)

Аристотель. Римская копия Лисиппа (Палаццо Альтемпс, Рим) Считается общепризнанным, что сочинение «О государстве», как и большинство других трактатов Цицерона, было написано под сильным греческим влиянием. Масштабы и характер влияния греческой политической философии на трактат неясны. Установлению источников заимствования или вдохновения мешает крайне фрагментарная сохранность сочинений философов III—I веков до н. э. По античной традиции, Цицерон нечасто указывает на заимствование идей, в результате чего в «О государстве» Панетий упоминается как возможный источник сведений лишь дважды, Полибий — трижды, Платон — 9 раз[38]. Не являлась оригинальной и основная мысль сочинения: Цицерон не был первым, кто попытался приспособить учение о смешанном государственном устройстве к римским политическим реалиям, впервые об этом задумался грек Полибий[39].

Греческое влияние на форму трактата На форму сочинения наибольшее влияние оказал Платон. Традиционно это сочинение рассматривают как написанное под влиянием «Государства» или даже как прямой оммаж великому греческому философу[3][40][41][42]. В обоих случаях трактат о государственном устройстве стилизован под происходящий во время праздников диалог с несколькими участниками, хотя активно беседуют всего несколько человек. Цицерон вслед за Платоном начинает диалог с отвлечённых тем, обсуждает похожие вопросы и завершает его мистической картиной. В обоих случаях диалогическая форма трактата выглядит отчасти искусственной: за исключением третьей книги, длинные рассуждения Сципиона прерываются лишь небольшими репликами других участников (существует предположение, что в полной версии трактата диалог был интенсивнее[43]). Обнаруживаются и некоторые черты сходства трактата с «Федоном» греческого автора — в частности, действие диалога на последнем году жизни главного героя и внимание к теме жизни после смерти[3][комм. 2]. В трактате обнаруживают и некоторое влияние другого диалога Платона — «Тимей»[47].

Отдельные фрагменты «О государстве» считаются переводом «Государства» Платона, в других его влияние признаётся очевидным[48]. По мнению Дэвида Хама, в наибольшей степени на платоновский диалог похожа третья книга трактата[49]. Последовательное изложение в этой книге двух противоположных точек зрения на справедливость с последующим их синтезом он считает явным заимствованием диалектических принципов Платона и его учителя Сократа[комм. 3], хотя форму третьей книги обычно считают навеянной двумя публичными выступлениями философа Карнеада в Риме[14][51][52]. Обнаруживаются и другие черты структурного сходства с «Государством» Платона, вплоть до количества аргументов, и устанавливаются соответствия между действующими лицами сочинений, с поправкой на изменение их идей[53]. К схожим выводам пришёл и Малкольм Шофилд[54]. На основе количества упоминаний в обширной переписке Цицерона, Энтони Лонг пришёл к выводу, что «Государство» было одним из любимых платоновских сочинений Цицерона[55]. Михаэль фон Альбрехт, однако, считает, что все три политических трактата Цицерона «оформлены как аристотелевские диалоги». Основными чертами сходства с Аристотелем исследователь считает длинные последовательные речи и личное обращение в начале каждой книги[56]. О «Политике» Аристотеля вспоминает и Ланселот Уилкинсон, говоря о предшественниках трактата Цицерона[44]. Джон Диллон и Рене Брауэр, напротив, осторожны в оценках влияния Аристотеля, поскольку рукописи его трактатов в I веке до н. э. были малодоступны[57]. Михаэль фон Альбрехт предполагает, что действие диалога в прошлом — результат влияния не Платона, а Гераклида Понтийского или его учеников[56].

Различные греческие философские школы по-разному подходили к постижению истины в диалогах и придавали неодинаковое значение роли ведущего в дискуссии. Как правило, явным выразителем мыслей Цицерона в трактате признаётся Сципион, занимающий роль, схожую с Сократом в сочинениях Платона[58][43]. Опираясь на традиционное видение роли Сципиона в трактате, Петер Штайнмец[de] пришёл к выводу о близости Цицерона не к скептической, а к перипатетической традиции диалогов. Мэттью Фокс, напротив, оспаривает и сам традиционный взгляд на Сципиона как явного выразителя мыслей Цицерона. По его мнению, этот образ сформировался из-за плохой сохранности последних книг трактата, а в сохранившихся фрагментах третьей—шестой книг он обнаруживает черты отхода от концепции одного выразителя взглядов автора, что Цицерон развил в поздних философских сочинениях[43].

Источники

Страница из рукописи «Государства» Платона (Codex Parisinus Graecus 1807). Около 900 года Основными источниками теоретических идей для трактата обычно называются труды Платона, Аристотеля, Теофраста, Полибия, Панетия и ряда философов-перипатетиков[1][59] (сам Цицерон в трактате «О дивинации» называет источниками «О государстве» сочинения Платона, Аристотеля, Теофраста и других философов-перипатетиков[60]). Философской школой, повлиявшей на выводы Цицерона в наибольшей степени, обычно считается стоицизм. Наибольшее влияние идей стоиков (главным образом в изложении Панетия) обнаруживают в первых трёх книгах трактата[59][61]. Существуют и более осторожные оценки роли их взглядов. Так, Стэнли Сметхёрст сводит влияние Панетия к идеям о моральном верховенстве и некоторым этическим вопросам[62]. Влиянием не только стоиков, но и Платона, он объясняет идеи Сна Сципиона[62]. Влияние Полибия часто считается наиболее существенным в описании истории развития римской республики[59], хотя исследователи XX века постепенно отказались от гипотезы о механических заимствованиях Цицерона из «Истории» Полибия[63]. Допускается, что сходство их идей вызвано использованием неизвестного первоисточника, предположительно принадлежавшего к перипатетической школе[64]. Курт фон Фриц, признавая решающее влияние Полибия на изложенную Цицероном историю римской конституции, усомнился в том, что последний основывался на рассуждениях Полибия при оценке религиозных инноваций Нумы Помпилия и вкладе Тулла Гостилия в формирование международного права[65]. Мартин Флек призывает к осторожности при оценке степени зависимости Цицерона от Полибия в теории смешанной конституции[66], а от Панетия — в исторических вопросах[67]. Владимир Бибихин указывал на несколько фрагментов первой книги «О государстве», на которые оказала влияние «Политика» Аристотеля[68]. Фергюс Миллар[en] обнаруживает в «Политике» Аристотеля некоторые истоки концепции права Цицерона, но эта точка зрения не пользуется всеобщей поддержкой[69]. В содержании спора о справедливости в третьей книге допускается влияние Антиоха Аскалонского[13]. По частному историческому вопросу Цицерон консультировался с «Великими анналами[en]» римских понтификов[70]. Хорошо знал он «Начала» Катона Старшего и нередко обращался к ним, не только в «О государстве», но и в других сочинениях[71].

Дискуссионным является вопрос о влиянии идей перипатетика Дикеарха, сочинения которого сохранились в малом количестве фрагментов[38]. Сторонники заимствования предполагают, что Дикеарх был важным источником Цицерона в первой книге «О государстве» и по теории смешанной конституции в целом[38]. В 1952 году Стэнли Сметхёрст посвятил анализу влияния Дикеарха отдельную статью и пришёл к выводу об отсутствии надёжных прямых доказательств этой гипотезы[72]. В частности, он обратил внимание, что во всех сочинениях Цицерона насчитывается 24 упоминания Дикеарха, но в «О государстве» его имя не упоминается ни разу[38]. Сергей Утченко осторожно допускает использование его сочинений[1]. Михаэль фон Альбрехт считает, что в «О государстве» Цицерон полемизирует в том числе и с Дикеархом[73].

Оригинальность Несмотря на сильное влияние греческой политической философии, «О государстве» считается одним из наиболее оригинальных философских сочинений Цицерона, имеющим ряд римских особенностей[59][45][6][74][75][76]. Михаэль фон Альбрехт предполагает, что оригинальный характер трактата обусловлен особым отношением автора к предмету. Так, если по общефилософским вопросам Цицерон часто ограничивается пересказом существующих греческих теорий о природе и человеке, то в «О государстве» он полемизирует с известными ему учениями по многим важнейшим положениям. Похожая картина наблюдается в риторических и других политических трактатах римского автора — Цицерон активнее рассуждает и свободнее обращается с источниками именно в сферах своей компетенции[77]. На стремление к оригинальности указывает и начало основной дискуссии в первой книге: Фил просит Сципиона превзойти все греческие сочинения, и тот осторожно соглашается[78][цитата 12].

Ряд особенностей трактата отсутствует в сочинениях более ранних авторов. Так, Цицерон дал краткое определение государству[79][80]. Несмотря на несомненное влияние Платона, Цицерон резко критикует его утопический подход и помещает идеальное государство не в мире абстрактных идей, а на Земле[74]. «Государство Платона — идея, государство Цицерона — историческая реальность», — резюмирует различные подходы двух авторов Сергей Утченко[45].

Цицерон не принадлежал ни к одной из философских школ и оставался эклектиком, что отразилось и в «О государстве». Так, несмотря на следование основным идеям стоиков, Цицерон не является в полной мере сторонником их идей в политике, склоняясь при необходимости к аргументам их оппонентов. Например, идея о потребности людей в безопасности, которая служит одной из отправных точек концепции государства у Цицерона, характерна скорее для эпикурейской философии[80]. Внешнее сходство конституционных концепций Полибия и Цицерона нарушается их решительным расхождением в рассуждениях об эволюции государств, происхождении общества и по другим вопросам[81].

Политические идеи Определение государства « Итак, государство есть достояние народа, а народ не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов[82]. Оригинальный текст (лат.)[показать] » По мнению Нила Вуда и Томаса Митчелла, Цицерон первым из античных политических философов дал формальное определение государства[79][80]. Зависимость определения Цицерона от греческих предшественников оценивается по-разному. Чаще всего отмечают влияние Панетия и Аристотеля, хотя начиная с конца XX века и сторонники влияния Аристотеля признают значительную оригинальность определения[83]. Малкольм Шофилд подчёркивает близость его определения греческим взглядам на общество, допуская влияние грека Полибия или римлянина Варрона[84]. Пьер Грималь делает вывод об оригинальности определения Цицерона[85]. Джед Аткинс не обнаруживает в определении государства никакого влияния стоиков[86] и отмечает чисто внешнее сходство определения Цицерона с аристотелевским[87]. Стэнфордская философская энциклопедия характеризует его определение как самобытное[6]. Допускается, что влияние Аристотеля могло проявиться не в содержании определения, а в самом решении Цицерона определить предмет трактата в начале сочинения[88]. Рене Брауэр видит в определении исключительно влияние римских понятий. Нидерландский исследователь предполагает, что и решение дать определение в начале труда, и различия в содержании являются осознанной полемикой с Платоном[89]. Существует точка зрения, что res publica Цицерона не является обозначением любого государства: само это понятие сформировалось в эпоху Возрождения и раннее Новое время, а в античную эпоху абстрактного термина ещё не существовало[90][91][комм. 4].

Основная часть определения Цицерона (res publica res populi) в оригинале является непередаваемой игрой слов[94]. Смысл его заключается в указании на государство как собственность народа[95][79], в том числе и с помощью этимологии[89][комм. 5]. Далее в трактате Цицерон ещё 7 раз в разных формах повторил эту формулу, подчёркивая идею о государстве как объекте владения[98]. Развивая свою мысль, Цицерон использует термин «вещь» (res) в юридическом смысле и начинает анализировать государство как имущество с точки зрения римского права, которое народ может вернуть себе от тиранов[99][100][комм. 6]. Допускается, впрочем, и метафорическое использование термина res[99].

Важным элементом второй части определения является противопоставление coetus и societas[комм. 7]. Техническому термину coetus, указывающему на любое соединение или спонтанную сходку людей, противопоставляется societas — чисто римское понятие, закрепившееся в гражданском праве сравнительно недавно усилиями Квинта Муция Сцеволы Понтифика. Под этим термином понималось объединение людей, основанное на взаимном согласии[102][комм. 8].

Происхождение части определения о «согласии в вопросах права» неясно, как и точный смысл оборота. В зависимости от интерпретации это согласие может отсылать как к диалогу «Критон» Платона, так и к чисто римскому пониманию права[103]. Пьер Грималь указывает на существенную разницу между стоическим Законом и цицероновым Правом (ius), склоняясь к римским корням определения[85]. Наконец, указание на «общность интересов» (communio utilitatis) рассматривается и как заимствование из греческой философии[104], и как результат римских наработок при внешнем сходстве с Аристотелем[87].

К понятию res publica близок латинский термин civitas (гражданская община, от civis — гражданин). Цицерон иногда использует их как синонимы, но чаще civitas указывает на сам гражданский коллектив, общество без политической надстройки[92]. По сравнению с res publica этот термин считается менее нормативным[79].

Формы государственного устройства

Лео фон Кленце. Афинский акрополь в период расцвета (1846, Новая пинакотека, Мюнхен) Следуя греческим философам, Цицерон выделил три основных формы (вида) государственного устройства, или конституции[комм. 9] — монархию (regnum — «царская власть»), аристократию (civitas optimatium, буквально — «община лучших») и демократию (civitas popularis, буквально — «народная община»)[цитата 13][110][111]. Основным признаком Цицерон видит вовлечение в непосредственное управление государством одного, нескольких или многих людей, замечая при этом, что оно должно быть направлено на нужды общества[112][113]. Ориентируясь на греческую классификацию, Цицерон не стал заимствовать лексику, а ввёл латинские термины[111]. В том, что res publica могла быть и монархией, исследователи не видят противоречия, поскольку связь между этим термином и представительской формой правления сложилась значительно позже в новоевропейских языках[114]. Примерами монархий римский автор называет Персию в правление Кира и Римское государство при Ромуле, Нуме Помпилии и Сервии Туллии, эталонной аристократией — Массилию, демократиями — Афины и Родос[115].

Вслед за греческими политическими мыслителями Цицерон различает «чистые» и «искажённые» формы (виды) государственного устройства. В сохранившихся частях трактата, впрочем, эта классификация изложена фрагментарно и тезисно[116]. Искажёнными формами монархии, аристократии и демократии Цицерон считал деспотизм или тиранию (dominatus, tyrannus), олигархию (potestas factionis), охлократию или власть толпы (dominatus multitudinis) соответственно[116][комм. 10]. В третьей книге Цицерон отмечает, что общину с искажённым устройством нельзя назвать государством, поскольку она не удовлетворяет его определению[95][117] (эту идею он развил в «Парадоксах стоиков»[113]). Допускается, что по этой причине римский автор и не рассматривал подробно не-государства в своём сочинении[116]. Примерами тирании Цицерон называет Дионисия в Сиракузах, Фалариса в Агригенте, Писистрата в Афинах и Тарквиния Гордого в Риме, олигархии — тридцать тиранов в Афинах, децемвиров в Риме[118][23].

Цицерон о тирании Ведь как только царь вступит на путь сколько-нибудь несправедливого владычества, он тут же станет тиранном, то есть самым отвратительным, самым омерзительным и самым ненавистным для богов и людей существом, какое только возможно вообразить себе[119].

Цицерон неоднократно высказывает своё отношение к простым формам государственного устройства, проводя подобие их внутренней градации. Три чистых простых конституции он оценивает выше трёх искажённых. Среди чистых конституций выше остальных он ставит монархию, а наихудшей из возможных считает её искажённую форму — тиранию. Аристократия удостаивается высокой оценки Цицерона — почти такой же высокой, что и монархия. Наименее предпочтительной из чистых конституций он считает демократию[115]. Выбор монархии в качестве наиболее предпочтительной формы правления признаётся необычным. Из-за значительных отличий в аргументации о преимуществах монархии[комм. 11] исследователи допускают, что часть дискуссии о преимуществах чистых конституций не сохранилась[122]. Присутствующие у Сципиона соглашаются, что цари и аристократы подавляют свободу простого народа, но при рассуждении о достоинствах монархии Сципион делает акцент на преимуществах управления[123]. Участниками управления государством при аристократическом строе (civitas optimatium) Цицерон назвал «лучших людей» (оптиматов — термин, использующийся также для обозначения консервативных политических взглядов в поздней Римской республике), под которыми он понимает людей с лучшими суждениями, и ни в коем случае не всех богатых[120]. Он подчёркивает в «О государстве» и «Об обязанностях», что правители в аристократическом государстве должны руководствоваться не собственными интересами, а потребностями всего гражданского коллектива, поскольку именно народ доверил им право управления. Такой порядок Цицерон считает весьма перспективным[124].

После классификации форм (видов) государственного устройства и краткого рассмотрения их достоинств и недостатков Цицерон заявляет, что недостатки простых форм приводят к их деградации, которая выливается в перерождение в свою искажённую противоположность или в радикальную смену государственного устройства[комм. 12]. Понимание Цицероном причин деградации государств аристотелевское, что отличает римского автора от Платона и Полибия, считавших их перерождения естественным и неизбежным процессом[23][122]. Кроме того, Цицерон полагает, что государство может переродиться в любую другую форму, а не в только в последующую[127].

Помимо классификации государств по типу правления, Цицерон делит конституции на созданные одним законодателем и на сформировавшиеся в течение длительного времени. Последние для него являются предпочтительными. Мотивируя свой выбор, он ссылается на слова Катона Старшего о том, что даже самым мудрым законодателям не хватает прозорливости предвидеть все возможные случаи[128][129]. Эта классификация государств применяется Цицероном реже[116].

Идеальное государство. Смешанная конституция « …государство должно быть устроено так, чтобы быть вечным[130]. » После описания некоторых достоинств и критических недостатков простых конституций Цицерон заявляет о способе прервать круговорот их вырождений и изменений. Наиболее сбалансированным он называет смешанное государственное устройство (temperatio[131][комм. 13]) — идея, заимствованная у Полибия или Дикеарха[111][38][132][110][комм. 14]. Мысль о смешанном устройстве государства как наилучшем, впрочем, не была оригинальной — её впервые высказал ещё историк Фукидид[133]. Объяснения Полибием преимуществ смешанной конституции иногда признаются схематичными (Йозеф Фогт, Сергей Утченко)[110]. В отличие от Полибия, для Цицерона более важно, что смешанное государственного устройство позволяет лучше выразить идею справедливости. Стабильность же он ставит на второе место по значимости[110]. Благодаря сглаживанию недостатков смешанная конституция, по Цицерону, застрахована от вырождения и попадания в круговорот постоянно меняющихся форм государственного устройства[110][комм. 15]. Ещё одним важным достоинством смешанного устройства является «[великое] равенство» (aequibilitas)[134]. В сохранившейся части трактата, впрочем, прямых похвал смешанной конституции не очень много. Более того, в первой книге наилучшим государством может показаться монархия. По замечанию Джеймса Цетцеля, «одобрение Сципионом монархии настолько искусное, а смешанной конституции — настолько небрежное, что можно подвергнуть сомнению веру Сципиона (или Цицерона) в изложенную теорию»[122]. Помимо Рима, смешанное государственное устройство Цицерон обнаруживает в Спарте и Карфагене[115].

Вторая книга «О государстве» демонстрирует становление смешанной конституции («конституционную предысторию», по выражению Йорна Мюллера[63]) в Риме от основания города[комм. 16] до периода своего расцвета — начиная с законов Валерия—Горация (449 год до н. э.) до трибуната Тиберия Гракха (133 год до н. э.)[136]. Этот очерк преследует две цели: описать свойства римской конституции через её историю и доказать оптимальный характер конституции[63]. Цицерон не претендовал на доскональное изложение истории Римского государства, а отбирал материалы исходя из потребностей изложения. Акцент делался на тех деталях, которые объясняли особый римский путь и превосходство римской конституции[137]. Завершение рассказа не сохранилось — Цицерон конспективно изложил историю правления римских царей и события первых десятилетий после их свержения, после чего сохранившийся текст обрывается. Основываясь на предполагаемом размере лакун в тексте и структуре сочинения, Курт фон Фриц предположил, что Цицерон сознательно не довёл описание развития римского государственного устройства до современной участникам диалога эпохи[138]. Версия о доведении истории римской конституции до середины V века до н. э. принимается и в настоящее время[111]. Эндрю Линтотт допускает, что задачей Цицерона было указание основных этапов формирования римской конституции, а последующие события политической жизни были второстепенными для его концепции[23]. Сергей Утченко предполагает, что в утерянных фрагментах трактата было «развёрнуто описание эпохи расцвета» (середина V — середина II века до н. э.)[136]. Хотя участники диалога соглашаются с идеей Катона о важности коллективного формирования римской конституции, это не приводит их к коллективистскому обезличенному рассмотрению истории: напротив, важным признаётся индивидуальный вклад каждого[137].

Одним из факторов стабильности римской конституции Цицерон считал систему сдержек и противовесов (compensatio[комм. 17]) трёх её элементов, сформировавшуюся в течение первых столетий существования Римского государства[74][139]. Его понимание этой концепции близко к изложенной Полибием, который рассмотрел её детальнее[140][141]. Консулы в понимании Цицерона обладают монархической властью, сенат является органом власти аристократии (немногих), а плебейские трибуны и народное собрание образуют демократический элемент государственного устройства. Атрибутами консулов и прочих высших магистратов Цицерон называет силу (potestas), властные полномочия (imperium) и опеку (caritas), знати — авторитет (auctoritas) и совет (consilium), а простому народу автор оставляет свободу (libertas). На описании механизмов реализации сдержек и противовесов Цицерон не останавливается подробно[142][139][143][цитата 15]. Права и обязанности граждан в идеальном государстве разделены между ними не поровну, а зависят от их положения в обществе. Влияние гражданина пропорционально его статусу, а простое уравнивание Цицерон считает несправедливым. Поэтому Цицерон отделяет свободу, под которой понимает прежде всего право голоса, от власти и влияния[144][цитата 16].

Идеальный государственный деятель

Гней Помпей Великий. Мраморный бюст (Новая глиптотека Карлсберга, Копенгаген) Вопросу о качествах идеального государственного деятеля посвящена пятая книга. Поскольку этот человек, по мнению Цицерона, сумел бы мирно разрешить противоречия, возникающие в Римской республике, то в этой идее нередко видят идейное обоснование принципата. Отмечается, что построенная первым принцепсом Октавианом Августом система власти не соответствовала взглядам убеждённого республиканца Цицерона. Впрочем, одно из базовых положений Цицерона — потребность в надклассовом лидере, стоящем выше интересов отдельных людей, партий и социальных групп — было использовано Октавианом в обосновании своей власти[145]. Политический смысл, который вкладывался Цицероном в понятие надклассового лидера (rector rei publicae, tutor et moderator rei publicae, princeps), остаётся предметом дискуссий в историографии. Осложняет решение данного вопроса фрагментарная сохранность последних двух книг трактата «О государстве». В конце XIX — начале XX века распространилась версия, что своим сочинением Цицерон готовил теоретическое обоснование формы правления, близкой к конституционной монархии. Сергей Утченко присоединялся к точке зрения Йозефа Фогта, критикующего монархическое толкование слов Цицерона, и видел в описанном им лидере аристократа, действующего в рамках республиканских установлений[146]. Схожей точки зрения придерживается, например, Пьер Грималь, по мнению которого, Марк Туллий видел в описанном лидере не полноправного монарха, а прежде всего посредника в разрешении споров[147].

Эдуард Мейер развил идею о подготовке принципата Гнеем Помпеем, реализованной впоследствии Октавианом Августом (в противовес бытовавшим в начале XX века взглядам на Октавиана как продолжателя Цезаря). «О государстве» немецкий исследователь считал идейной подготовкой нового устройства. Аргументами в поддержку этой точки зрения считаются именование Помпея этими словами в личной переписке, а также анализ связи политики Помпея с теорией «О государстве» в одном из писем Цицерона к Аттику[148]. Однако противники гипотезы указывают на возможность интерпретации этих обращений как республиканских и вполне традиционных. Маркус Уилер пришёл к выводу о явно неформальном характере задуманного Цицероном статуса, указав на неунифицированность терминологии для обозначения «модератора» и отсутствие всякого упоминания о нём в трактате «О законах», в котором римский автор попытался детализировать своё видение идеального государственного устройства. Уилер предположил, что Цицерон видел образцом модератора своего кумира Сципиона Эмилиана и предположил близость его идей к содержанию должности praefectura morum, созданной Цезарем для себя[149].

В историографии конца XX — начала XXI века доминирует мнение о немонархическом содержании, которое Цицерон вкладывал в понятие образцового государственного деятеля, а сочинение более не рассматривается как теоретическое обоснование перехода от республики к монархии[150]. Аргументами в поддержку этой точки зрения считаются восхваление смешанной конституции в первой книге сочинения, заявление автора о желании описать наилучшего гражданина (optimus civis), а не правителя, и республиканские воззрения самого Цицерона[150].

Государство и частная собственность Цицерон считает охрану частной собственности одной из важнейших задач государства, что отличает его от греческих предшественников (в греческих утопиях обычно предлагалось обобществление имущества). Нил Вуд полагает, что Цицерон, вероятнее всего, первым в мировой философии в законченном и обоснованном виде выдвинул идею о защите частной собственности как одной из важнейших задач государства. Американский исследователь допускает, что Цицерон мог лишь обобщить традиционные римские представления об отношении к имуществу[151][152]. Сходство Цицерона с Платоном и Аристотелем наблюдается лишь в консенсусе, что в идеальном государстве не должны править непосредственные производители материальных благ. Римский автор приходит к выводу, что неработающие собственники неизбежно должны править над работниками, не имеющими имущества, что на практике приводит к власти численного меньшинства[153]. Тем не менее, Цицерон устами Сципиона прямо заявляет об ошибочности отождествления богатых с лучшими людьми: приход к власти богатых немедленно превращает аристократию в олигархию. Особо оговаривает он и существование различий между людьми по имущественному положению при равенстве их перед законом в демократически устроенном государстве[120][154].

Римская исключительность Похвала Ромулу за основание города вдали от моря …­приморским городам свойственны, так сказать, порча и изменение нравов; ибо они приходят в соприкосновение с чужим языком и чужими порядками, и в них не только ввозятся чужеземные товары, но и вносятся чуждые нравы, так что в их отечественных установлениях ничто не может оставаться неизменным в течение долгого времени. Жители этих городов уже не чувствуют привязанности к насиженному месту; нет, крылатые надежды и помыслы увлекают их вдаль от дома, и даже тогда, когда они сами остаются на родине, в душе они всё же удаляются прочь и странствуют[155].

Неоднократно Цицерон подчёркивает исключительность Рима, противопоставляя его преимущественно прибрежным греческим полисам. Автор отрицает пифагорейство и отстаивает римские корни религиозных реформ Нумы Помпилия, гордясь созданием римского государственного устройства не одним законодателем, а многими выдающимися людьми в течение длительного времени. Некоторые антигреческие выпады Цицерон связывает с резким критиком иноземной культуры Катоном Старшим, умершим за 20 лет до вымышленного диалога[45]. Предполагается, что довольно подробная дискуссия о воззрениях Нумы Помпилия между участниками диалога (Манилием и Сципионом) была введена в повествование, чтобы подчеркнуть его самостоятельность — важную идею для концепции становления римского государственного устройства[156]. Важнейшие составляющие римской исключительности для Цицерона — большая роль практического опыта, обычаев предков и сенатского авторитета (auctoritas)[137][62]. Вследствие этого Сципион и его друзья, хотя и имели репутацию филэллинов, ставили мудрость предков (sapientia maiorum) выше образования по греческим образцам[156].

Космические параллели

Астрономическая иллюстрация к рукописи Макробия XII века, комментировавшего «сон Сципиона» Рассуждая о круговороте форм государственного устройства, Цицерон активно пользуется астрономической терминологией. Долгое время космическим аллюзиям не придавалось большого значения. В 2001 году Роберт Галлахер предположил, что отсылки к законам движения планет играли бо́льшее значение в трактате, нежели просто удачные метафоры. По его мнению, именно изучение астрономии повлияло на представления Цицерона о законах развития государств, что и выразилось в активном метафорическом использовании астрономических терминов для описания политической теории[157]. Параллели с космическими законами позволили исследователю полнее раскрыть роль «Сна Сципиона» в трактате (по его версии, это кульминация всего сочинения), а также объяснить упоминание планетария Архимеда[158][159]. Выводы Галлахера принял, в частности, профессор Университета Дьюка Джед Аткинс в монографии о политических взглядах Цицерона[126][131].

Связь с другими политическими сочинениями Цицерона Свои взгляды на идеальное государство Цицерон изложил не только в «О государстве», но и в более поздних трактатах «О законах» и «Об обязанностях».

Сочинение «О законах» было написано вскоре после «О государстве» — приблизительно в 52—51 годах до н. э. Сравнение, проведённое Цицероном между собой и Платоном, написавшим «Законы» после «Государства», считается неслучайным: допускается, что римский автор целенаправленно ориентировался на пример великого грека[160][161]. Параллели между двумя диалогами не исчерпываются их последовательностью — диалоги об идеальном государстве происходят в прошлом, а о законах — в современную эпоху. Существует предположение, что «О законах» по крайней мере частично основан на материалах, которые Цицерон планировал включить в изначальную версию «О государстве» из 9 книг[162]. Диалог «О законах», впрочем, остался незаконченным[163][164]. Цицерон в «О законах» развивал многие идеи, заложенные в «О государстве», однако между двумя ними есть и существенные различия. В более раннем сочинении Цицерон говорит об идеальном государственном устройстве абстрактно и расплывчато, а во втором трактате он более конкретен и детален[165].

Через несколько лет Цицерон вернулся к политической теории, написав трактат «Об обязанностях» (конец 44 года до н. э.). Этот трактат рассматривается как важное дополнение к двум уже опубликованным политическим сочинениям[166]. Оценивая его важность для политической философии, Энтони Лонг поставил этот трактат выше «О государстве» (англ. The De officiis, not the De re publica, is Cicero’s Republic)[167][6] и сравнил его роль с политическим завещанием[74]. Другой исследователь творчества Цицерона Алан Дуглас предположил, что «Об обязанностях» является самым влиятельным светским прозаическим произведением в истории (англ. It is arguable that De Officiis is the most influential secular prose work ever written)[168]. В нём Цицерон развил многие идеи, заложенные в «О государстве»[169]. В этом сочинении Цицерон активнее использовал философию стоиков не как источник взглядов на общество, а как средство для исследования этики и политики[170].

Некоторые политические идеи, изложенные Цицероном в «О государстве», имеют отголоски в других его работах. В частности, определения государства перекликаются с рассуждением о его сущности в «Парадоксах стоиков» и с панегириком законам в речи за Клуенция[171][172]. С некоторыми публичными выступлениями Цицерона перекликаются его идеи о праве как основе частной собственности[173].

Особенности стиля См. также: § Греческое влияние на форму трактата Цицерон тщательно обработал трактат «О государстве», придав ему возвышенную форму[174]. В сочинении встречаются устаревшие выражения, хотя автор, в отличие от некоторых современников, не был приверженцем искусственной архаизации[174]. Использование этих слов и выражений в трактатах «О государстве» и «О законах» обусловлено прежде всего действием диалога в прошлом, а также рассмотрением ряда исторических и правовых вопросов. В более поздних сочинениях Цицерона устаревших выражений меньше, и чаще встречаются неологизмы[175]. Распределение архаизмов в трактате неравномерно: во второй книге, где речь идёт преимущественно об истории формирования смешанной формы правления в Риме, архаизмов вдвое больше, чем в первой книге, где обсуждаются вопросы теории государственного устройства[176]. Цицерон пытался придать речам героев трактата колорит их времени, воссоздавая некоторые особенности разговорного языка этой эпохи[177]. Трактат имеет и другие стилистические особенности: в нём довольно много антитез по сравнению с другими философскими сочинениями этого автора[178]. Кроме того, Цицерон использует элементы устаревшей грамматики, всё ещё распространённой в официальных формулах и документах, но практически немыслимой в публичных выступлениях середины I века до н. э.[179]

Во всех философских работах Цицерона довольно много цитат из классических авторов (особенно из поэзии). В трактате «О государстве» две цитаты задают тон книгам — длинная цитата из Катона Старшего в начале книги II (возможно, пересказ) и стих Энния во введении к книге V («Древний уклад и мужи — вот римской державы опора»)[180]. Дважды Цицерон использует переводы фрагментов из сочинений Платона — из «Государства» и из «Тимея». При этом обе цитаты немного изменены и адаптированы к стилю трактата[181].

Оформление указаний на смену говорящего в трактате единообразное, но не одинаковое. Высказывание другого участника диалога обозначается словами «Потом Сципион сказал…» и другими подобными оборотами (inquit Africanus, hic Laelius, tum Philus, et Scipio, inquit ille). Эта особенность отличает трактат от сочинения «О законах», в котором использовалась схема, применявшаяся в античной драматургии — имя и двоеточие. В переводах «О государстве» на современные языки постоянно повторяющиеся обороты, как правило, опускаются[182].

Цицерон изобразил участников диалога не механическими выразителями различных идей, а придал им индивидуальные черты — например, Туберон склонен к философствованию, а Лелий рассуждает как практик[36].

Сохранность сочинения. Научное изучение. Влияние Рукописная традиция

Лист палимпсеста Codex Vat. Lat. 5757, восстановленный с помощью химических реактивов (текст «О государстве» записан крупным шрифтом в две колонки) Сочинение было хорошо известно в Риме вплоть до V века, после чего следы знакомства с полной версией трактата теряются[183]. С этого времени сочинение известно только по выдержкам у других авторов. Оставался известен текст «сна Сципиона», записанного и откомментированного Макробием[184]. В эпоху Возрождения гуманисты-антиквары разыскивали это сочинение Цицерона по монастырям и библиотекам не только в Западной Европе, но даже и в Польше[185]. В декабре 1819 года префект Ватиканской апостольской библиотеки Анджело Маи (Май) обнаружил, что рукопись codex Vaticanus Latinus 5757 является палимпсестом: поверх рукописи «О государстве» были записаны комментарии Августина Аврелия к псалмам 119—140 (Enarrationes in Psalmos). 23 декабря Маи написал римскому папе Пию VII об открытии нового сочинения Цицерона и об обнаружении ещё одного палимпсеста в рукописи codex Vaticanus Latinus 5750[186].

Очень древняя рукопись — по разным оценкам, она относится к IV[183] или V—VI векам[184], — была повторно использована в VII или начале VIII века переписчиками аббатства Боббио, которые не очень усердно стирали ранее написанный текст. На 151 листе содержались книги I и II (почти целиком), а также ряд фрагментов из книг III, IV и V[183][184][187][188]. Объём находки оценивается примерно в 1/3 или 1/4 изначального сочинения[184]. Текст трактата был записан двумя писцами (условно их называют A и B). A написал большую часть сохранившегося текста — первые две книги целиком и самое начало третьей книги; B переписывал третью книгу. Долгое время предполагалось, что по крайней мере часть пятой книги переписывал B, но в последнем издании Джонатана Пауэлла[en] различия в почерке послужили основанием для отнесения спорного листа палимпсеста к третьей книге[189]. Из-за особенностей повторного использования рукописи порядок листов изменился, что затрудняло восстановление оригинального текста. Большую помощь в реконструкции последовательности фрагментов оказали другие сочинения Августина, в частности, «О граде Божьем», в котором он часто цитирует «О государстве» Цицерона. Восстановить исходный текст помогали и выдержки из трактата в сочинениях других позднеантичных и раннесредневековых авторов (прежде всего Лактанция и Нония Марцелла)[188][184][190].

Анджело Маи имел опыт работы с палимпсестами в Милане и опубликовал несколько античных текстов, хотя уровень его филологических навыков считается скромным. Благодаря навыкам Маи обнаружение им палимпсеста с трактатом Цицерона считается не случайным. Монахи-переписчики аббатства святого Колумбана в Боббио были известны небрежной зачисткой античных пергаментов, благодаря чему среди созданных в этом скриптории рукописей много палимпсестов. Небольшая группа манускриптов из Боббио попала в Ватиканскую библиотеку в 1618 году по просьбе папы Павла V. В описи книг библиотеки они числились под номерами от 5748 до 5776, а поскольку поверх были записаны не очень ценные рукописи, то французы не вывезли их во время наполеоновской оккупации. Считается, что Маи был заинтересован в скорейшем продвижении по службе и потому немедленно занялся поиском палимпсестов по уже известному методу, используя сильные и эффективные химикаты[191].

«Сон Сципиона» сохранился в нескольких рукописях XI—XII веков:

Monacensis 14619, XII век (условное обозначение рукописи в изданиях трактата — E); Monacensis 6362, XI век (F); Mediceus, XI век (M); Parisinus 6371, XI век (P); Monacensis 14436, XI век (R); Monacensis 19471, XII век (T)[192]. Издания и переводы

Анджело Маи (Май) В 1822 году Анджело Маи впервые опубликовал полный текст трактата[193]. Отмечается, что его первые миланские публикации найденных античных источников были довольно небрежными, поскольку Маи, как и все его соотечественники в начале XIX века, имел весьма слабую филологическую подготовку. Качество изданного им текста «О государстве» значительно лучшее, что считают следствием нескольких факторов: во-первых, Маи был хорошо знаком с языком Цицерона; во-вторых, он накопил достаточно опыта подобных публикаций; в-третьих, большую помощь ему мог оказать известный историк Бартольд Георг Нибур, который работал в Риме и был знаком с Маи[191]. После editio princeps самое известное издание латинского текста «О государстве» выполнено под редакцией Конрата Циглера[de] для серии «Bibliotheca Teubneriana[en]» (выдержало несколько переизданий; в настоящее время признаётся «излишне осторожным»[194].). Другие важные издания — Джеймса Цетцеля[de] (неполное) и Джонатана Пауэлла[en][182].

Рецензируя неполное латинское издание Джеймса Цетцеля 1995 года, Пол Кейсер положительно оценил проделанную филологическую работу (текст Цетцеля отличается от стереотипного издания Циглера в прочтении 44 слов), отметив преимущественно филологический, а не философский характер комментариев, а также отсутствие критического аппарата[195]. Джонатан Пауэлл высоко оценил издание и счёл его главным недостатком не всегда очевидный характер выбора фрагментов для комментирования и печати — по его мнению, из-за некоторых пропусков невозможно составить полное впечатление о важнейших темах, затронутых Цицероном. Отличия от издания Циглера, замечает Пауэлл, в основном возвращают текст ближе к палимпсесту[196]. Полный перевод трактата на английский язык, выполненный Цетцелем в 1999 году, удостоился положительной оценки рецензента Брэда Инвуда, который поставил этот перевод выше Loeb Classical Library и вышедшего почти одновременно перевода Нила Радда[197].

В 2006 году Джонатан Пауэлл подготовил новое издание латинского текста. Пауэлл пересмотрел порядок некоторых фрагментов, восходящий ещё к editio princeps Маи и принятый Циглером. Например, один лист палимпсеста, ранее включавшийся в пятую книгу, британский исследователь перенёс в третью книгу, ориентируясь прежде всего на сходство почерка с листами, которые достоверно относятся к третьей книге. По-иному он расположил и выдержки из «Божественных установлений» Лактация в третьей книге трактата, а также предложил несколько других изменений в расположении фрагментов. Оценки его работы смешанные. Рецензент Уилл Ширин оценил стиль филологической работы Пауэлла как «традиционный, но не (или не обязательно) консервативный». Эмендации[de] Пауэлла он оценил как палеографически уместные и менее радикальные по сравнению с его пересмотром сложившегося порядка фрагментов[198]. Проделавший ранее схожую работу Джеймс Цетцель признаёт удачный характер многих эмендаций по сравнению с текстом Циглера (некоторые из них были предложены различными филологами), но приводит примеры, когда исправления, по его мнению, усложняют понимание текста, а иногда и идут во вред. Отдельной претензией Цетцеля стала расстановка знаков препинания в латинский текст: он сравнивает обилие запятых с «нашествием саранчи». Не соглашается американский филолог и с обоснованностью переноса фрагмента пятой книги в третью своим британским коллегой, хотя и признаёт невозможность её надёжной локализации. В целом он признаёт издание Пауэлла ценным дополнением к другим существующим[194].

Трактат переведён на многие языки. На русский язык переводился дважды — в 1928 (Б. П. Яблонко) и 1966 годах в серии «Литературные памятники» (В. О. Горенштейн).

Научное изучение

Сергей Утченко «О государстве» часто привлекается в качестве важного источника по истории политической мысли Древнего Рима.

Предметом исследований трактат становился довольно часто. Из-за разнородной тематики книг сочинения затрагиваемые вопросы изучаются в различных работах. Важнейшим исследованием о взаимосвязи первой книги «О государстве» с Полибием считается «Теория смешанной конституции в античности» Курта фон Фрица. Существенный вклад в изучение проблемы внесли Фрэнк Уолбэнк, Дэвид Хам, Джон Норт[199]. Раздел, посвящённый Цицерону в исследовании Фрица, несмотря на высокие отзывы работы в целом, иногда считается наименее ценным и наиболее противоречивым[200]. Попытка Фрица реконструировать несохранившиеся части «Истории» Полибия через Цицерона не была уникальной — долгое время анализ смешанной конституции Цицероном признавался вторичным, и исследователи невысоко оценивали его концепцию[201].

В 1977 году вышла в свет монография Сергея Утченко «Политические учения Древнего Рима», одним из важнейших источников для которой был трактат «О государстве». В 1988 году издательство Калифорнийского университета выпустило монографию Нила Вуд «Социальная и политическая мысль Цицерона». Рецензент Аллен Уорд высоко оценил стремление автора показать ключевую роль политических трактатов Цицерона в подготовке современной политической мысли. Вместе с тем, по мнению рецензента, марксистские взгляды автора наложили отпечаток на не всегда корректное видение политической ситуации в Римской республике[202]. Джеймс Джексон Барлоу положительно оценил работу Вуда, особенно подчеркнув стремление автора показать влияние политических идей Цицерона на новоевропейскую мысль и решительный отход от представления о вторичности Цицерона как философа. При этом он также отметил, что автору не удалось доказать, что свои настоящие взгляды Цицерон изложил в политических трактатах, а не в публичных выступлениях или письмах[203].

В 2013 году Джед Аткинс опубликовал монографию «Цицерон о политике и пределах разума: республика и законы», основанную на его докторской диссертации, защищённой в Кембриджском университете четырьмя годами ранее. Рецензент Кэтрин Стил высоко оценила эту работу, охарактеризовав её как «элегантный и тщательный анализ» политических взглядов Цицерона. Аткинс рассмотрел «О государстве» как своеобразный пролог «О законах», и его оценка диалогов как серьёзного вклада в развитие политической философии признаётся успешной. В числе достоинств работы британская исследовательница отмечает рассмотрение философии Цицерона за рамками изучения различий во взглядах с классиками греческой философии, предложение обоснованных решений некоторых проблем и доказательство зарождения концепции справедливой революции в «О государстве» (право народа на свержение тирана традиционно связывают с другим трактатом Цицерона — «О законах»). Стил оценивает заключение как довольно догматическое и сожалеет, что автор не остановился подробнее на связях его политических трактатов с идеями в окружении Цицерона и с его собственными взглядами, изложенными в других сочинениях[204].

В 2017 году в серии «Klassiker Auslegen» вышел сборник статей («коллективный комментарий»), посвящённый различным проблемам трактатов «О государстве» и «О законах». Статьи, посвящённые различным аспектам трактовки «О государстве», написали Терезе Фурер, Рене Брауэр, Йорн Мюллер, Отфрид Хёффе, Филипп Брюлльманн и Эрнст Шмидт.

Влияние трактата

Витторе Карпаччо. Фрагмент картины «Видение святого Августина» (1502, Скуола ди Сан-Джорджо дельи Скяьвони[en], Венеция) Трактат Цицерона пользовался большой популярностью и сразу после публикации, и в эпоху Римской империи. Его читали, в частности, Сенека (цитирует этот трактат трижды в «Нравственных письмах к Луцилию»), Плиний Старший (две цитаты в «Естественной истории»), Авл Геллий (три цитаты в «Аттических ночах»)[190]. Карлос Норенья замечает, что рассуждения Тита Ливия о свободе и монархии перекликаются с выводами Цицерона в «О государстве» и «Об обязанностях»[205]. Влиятельной оказалась и сама форма сочинения: «О государстве» и риторический трактат «Об ораторе» стали одними из первых философских диалогов в латинской литературе, наряду с сочинениями правоведа Марка Юния Брута и энциклопедиста Марка Теренция Варрона[206]. Гульельмо Ферреро развил идею о намерении Октавиана Августа восстановить Римскую республику по модели, изложенной в «О государстве». Почти одновременно Эдуард Мейер предположил, что «О государстве» было теоретическим обоснованием «принципата» Гнея Помпея Великого[149]. Иную точку зрения высказывал, например, Сергей Утченко: по его словам, Цицерон «оказывается невольным идеологическим предтечей принципата, а отнюдь не сознательным апологетом новой формы правления»[207].

Августин Аврелий отталкивается от определения государства Цицероном, создавая собственное[208]. При этом Августин читал полную версию трактата, поскольку он однажды ссылается на фрагмент, отсутствующий в обнаруженном палимпсесте[209]. Одна цитата из третьей книги трактата имеется в «Этимологиях» Исидора Севильского[190][210].

В Средние века и Новое время были доступны только «сон Сципиона» и основные идеи трактата, сохранённые позднеантичными авторами. Александр Поуп сделал строку из «сна Сципиона» эпиграфом к «Письму к Арбетноту»[211]. В 1798 году Жозеф Бернарди[fr] попытался реконструировать текст трактата по сохранившимся фрагментам[212].

В январе 1820 года вдохновлённый известиями об открытии текста «О государстве» Джакомо Леопарди написал канцону «К Анджело Маи» (Ad Angelo Mai). Леопарди рассматривал находку как подтверждение великого прошлого Италии, которое поможет возрождению страны[213]. Из-за романтических аллюзий на современную ситуацию в Италии публикация этого стихотворения в Ломбардии была запрещена австрийской администрацией[214]. Editio princeps Маи было встречено осторожно: Пьетро Джордани[en] и его друг Джузеппе Монтани посмеялись над посвящением издания Пию VII и сравнением римского папы с Цицероном[215], а многие европейские интеллектуалы были разочарованы отсутствием новизны в содержании трактата, хотя и признавали его изящество[216].

Идея Цицерона о взаимном уравновешивании (система сдержек и противовесов) оказала определённое влияние на развитие конституционных идей[217]. Впрочем, как замечает Джеймс Цетцель, трактат был обнаружен слишком поздно, чтобы оказать существенное влияние на политическую мысль, — в Европе XIX века началось увлечение Цезарем и монархическими идеями[218]. В 1930-е годы в Германии некоторые нацистские пропагандисты трактовали рассуждения Цицерона об идеальном государственном деятеле как проявление потребности в сильном харизматичном лидере[150].

Комментарии и цитаты Комментарии ↑ Показывать компактно Впрочем, допускается, что Цицерон использовал автобиографию Рутилия Руфа (одного из участников вымышленного диалога) для разработки концепции диалога и заимствования некоторых деталей[37]. Незадолго до трактата «О государстве» Цицерон уже писал трактат, действие которого разворачивалось незадолго до смерти главного героя — «Об ораторе»[44]. Сергей Утченко подчёркивает, что в самых явных чертах внешнего сходства политических трактатов греческого и римского авторов кроются и существенные различия. Так, у Платона действие диалога происходит в доме негражданина, у Цицерона — в доме самого могущественного римлянина; герои Платона собрались на празднике иноземной (фракийской) богини, а кружок Сципиона отмечал старо-римские Латинские празднества; Платон завершает сочинение откровением очнувшегося от смерти, Цицерон использует более правдоподобное обстоятельство — сновидение[45][46]. Цицерон хорошо знал диалектический метод постижения истины и использовал его в ряде сочинений, но «О государстве» и «О законах» обычно называются в числе исключений[50]. В переводах трактата Цицерона на русский язык и в современной научной литературе res publica переводится как «государство», в англоязычных переводах и исследованиях — state (государство), republic (республика), но чаще всего — commonwealth (содружество). При этом Джеймс Цетцель замечает, что в английском языке последний термин особенно удобен из-за «отсутствия современной специфичности» (its very lack of modern specificity makes it useful). При этом, по его замечанию, под commonwealth следует понимать не наднациональную организацию (Британское Содружество), а образование наподобие Содружества Массачусетса или Содружества Виргинии[92]. Некоторые правоведы отрицают возможность применения термина «государство» к античным гражданским общинам из-за иного характера древней политической организации по сравнению с современными образцами, несмотря на преемственность между античными и современными определениями государства. Вера Дементьева отмечает существование разных подходов к применению понятия «государство» к Римской республике и греческим полисам: в испанской и итальянской историографии распространена точка зрения об анахроничности термина «государство», как и среди немецких правоведов, однако среди немецких историков античности он прочно закрепился. На современное состояние русскоязычной традиции повлияла международная дискуссия о характере древней государственности на страницах журнала «Вестник древней истории» в 1989—1990 годах[93]. В специальных исследованиях распространено использование оригинальных терминов res publica и civitas. Этимологическая связь между populus и publicus не является общепризнанной в филологии. Её признают Альфред Эрну и Антуан Мейе, основываясь на эпиграфическом материале (poplicod, poplice, poplicus)[96]. Однако Михель де Ваан[en] связывает происхождение publicus с pubes, отрицая прямую связь с populus на основании наличия долгого «ū», которое не могло возникнуть при происхождении от протоиталийского *poplo-[97]. В римском частном праве в I веке до н. э. res publicae, «общественные вещи» (государственная собственность), противопоставлялись res privatae, «вещам частным» (частной собственности)[101]. В переводе В. О. Горенштейна и coetus, и societas переданы как «соединение». По мнению Рене Брауэра, указание на societas позволяет Цицерону лучше показать государство как имущество группы людей, образовавших общество наподобие коммерческого[102]. В понятийном аппарате древнегреческих мыслителей форма внутренней организации государства обозначалась словом «πολιτεία» [politeia][105], хотя оно использовалось и в более широком значении — в частности, как политическая культура государства[106]. Аристид Доватур перевёл этот термин в «Политике» Аристотеля как «вид государственного устройства». Поскольку в середине I века до н. э. латинские эквиваленты для греческих терминов ещё не сложились, Цицерон обычно использует обороты «forma rei publicae» и «forma civitatis» в этом значении греческого термина; при этом Джед Аткинс настаивает, что «forma» у Цицерона не является отсылкой к философии Платона[105]. Римский автор также применяет синонимичные обороты «genus rei publicae» и «status rei publicae» (буквально «род государства» и «состояние государства» соответственно; все эти обороты переведены на русский язык как «вид государственного устройства» и «государственное устройство»). В научной литературе используются также термины «конституция» и «форма правления»[107][108][109]. В переводе В. О. Горенштейна на русский язык используются другие термины: «…царь оказывается властелином, оптиматы кликой, народ изменчивой толпой». Сципион не только приводит рациональные аргументы в поддержку монархии, но и призывает «свидетелей» (Юпитера и Ромула), как если бы это было судебное состязание[120][121]. Используемая Цицероном терминология для обозначения изменений форм государственного устройства (conversio, orbis) заимствована из античной астрономии (см. раздел «#Космические параллели») и нередко переводится неологизмом «революция»[125][126][127]. Temperatio — надлежащее смешение, правильное соотношение; правильное устройство. Аргументом в поддержку заимствования этой идеи у Полибия Сергей Утченко называет её озвучивание устами Сципиона Эмилиана, лично знакомого с греческим автором[110]. Эндрю Линтотт замечает, что Цицерон, во-первых, достоверно не знал о дискуссиях в сципионовском кружке, а во-вторых, не ставил целью исторически точно реконструировать взгляды Сципиона[23]. Цицерон допускал, что идеально устроенное государство может пасть из-за серьёзных ошибок правителей[134]. По версии Цицерона, основание Рима произошло в 751[135] или 750 году до н. э., а не в 753 году до н. э.[цитата 14] Compensatio (conpensatio) — возмещение, компенсация; вознаграждение, уравнивание, уравновешивание; взаимное погашение обязательств. Цитаты ↑ Показывать компактно Цицерон. О государстве, I, 39: «Государство есть достояние народа, а народ не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов» (здесь и далее трактат «О государстве» цитируется в переводе В. О. Горенштейна). Оригинал: «Est igitur… res publica res populi, populus autem non omnis hominum coetus quoquo modo congregatus, sed coetus multitudinis iuris consensu et utilitatis communione sociatus». Цицерон. О государстве, I, 45: «Поэтому я и считаю заслуживающим наибольшего одобрения, так сказать, четвёртый вид государственного устройства, так как он образован путём равномерного смешения трёх его видов, названных мною ранее». Цицерон. О государстве, II, 5: «Что касается места для города, которое каждый, пытающийся создать долговечное государство, должен намечать весьма осмотрительно, то Ромул выбрал его необычайно удачно». Цицерон. О государстве, II, 15: «Совершив это [создание сената], Ромул прежде всего понял и признал правильным то же самое, что несколько ранее в Спарте понял Ликург: посредством единоличного империя и царской власти можно лучше повелевать и править государствами в том случае, когда к этому виду власти присоединяется авторитет всех лучших граждан». Цицерон. О государстве, II, 24: «…наши предки, хотя они были тогда дики, поняли, что следует требовать царской доблести и мудрости, а не царского происхождения». Цицерон. О государстве, II, 64-65: [Туберон]: «…Но я всё же не узнал из твоих слов, какими порядками, какими обычаями или, лучше, какими законами можем мы сохранить то самое государство, которое ты превозносишь. [Сципион]: Я думаю, Туберон, мы вскоре найдем более подходящий случай для подробного рассмотрения вопроса о том, как создают и сохраняют государства…». Цицерон. О государстве, V, 23: «Если отдалённые поколения пожелают передать своим потомкам славу, полученную каждым из нас от отцов, то всё-таки, вследствие потопов и сгорания земли (а это неминуемо происходит в определённое время), мы не можем достигнуть, не говорю уже — вечной, нет — даже продолжительной славы». Цицерон. Письма к брату Квинту, II, 12, 1: «Пишу сочинение под названием „Государство“, о котором я сообщал тебе (Scribebam illa quae dixeram πολιτικά, spissum sane opus et operosum); оно подвигается медленно и с большим трудом. Но если оно будет соответствовать моим ожиданиям, то мой труд оправдается; если нет, брошу его в это самое море, на которое я смотрю во время работы, и приступлю к другим сочинениям, так как не могу оставаться без дела» (пер. В. О. Горенштейна). Цицерон. Письма к Аттику, IV, 16, 2: «Варрон, о котором ты пишешь мне, будет упомянут в каком-нибудь месте, если только найдётся место. Но ты знаешь, в каком роде мои диалоги; как в диалогах „Об ораторе“, которые ты превозносишь до небес, так и здесь оказалось невозможным, чтобы рассуждающие упоминали о ком-либо, кроме тех, кто был известен им или о ком они слыхали. Начатое мной рассуждение о государстве я веду от имени Африканского, Фила, Лелия и Манилия. К ним я присоединил молодых людей Квинта Туберона, Публия Рутилия, двоих зятьёв Лелия — Сцеволу и Фанния. Поэтому, раз я пишу вступление к каждой книге, как Аристотель в сочинениях, которые он называет эксотерическими, то я и хотел что-нибудь придумать, чтобы не без основания назвать его имя: понимаю, что это угодно тебе. О, если бы только я мог довести до конца начатое! Тебе вполне ясно, что я взялся за обширный предмет, важный и требующий очень большого досуга, — а его мне очень недостает». Цицерон. Письма к брату Квинту, III, 5 (6), 1: «Ты спрашиваешь, как обстоит у меня дело с теми книгами, которые я начал писать, будучи в кумской усадьбе; не прекращал и не прекращаю работы, но уже не раз изменял весь замысел и построение сочинения. Я уже написал две книги, в которых излагается беседа между Африканским (незадолго до его смерти) и Лелием, Филом, Манилием, Квинтом Тубероном, Публием Рутилием и зятьями Лелия Фаннием и Сцеволой, происходившая во время девятидневных празднеств в консульство Тудитана и Аквилия, — беседа, распределённая на девять дней и книг, о наилучшем государственном устройстве и наилучшем гражданине (произведение создавалось действительно отличное, а высокое достоинство участников придавало их высказываниям значительный вес)». Цицерон. О дивинации, II, 3: «К названным книгам следует ещё причислить шесть книг „О государстве“, они были написаны мною в ту пору, когда я ещё держал в руках кормило управления республикой, и в них исследуется важный вопрос, имеющий прямое отношение к философии, вопрос, которым много занимались Платон и Аристотель, Теофраст и всё семейство перипатетиков» (пер. М. И. Рижского). Цицерон. О государстве, I, 37: «…ибо надеюсь, что сказанное тобою будет для нас гораздо полезнее, чем всё, написанное греками». Цицерон. О государстве, I, 42: «И вот, когда верховная власть находится в руках у одного человека, мы называем этого одного царём, а такое государственное устройство — царской властью. Когда она находится в руках у выборных, то говорят, что эта гражданская община управляется волей оптиматов. Народной же (ведь её так и называют) является такая община, в которой все находится в руках народа». Оригинал — «Quare cum penes unum est omnium summa rerum, regem illum unum vocamus, et regnum eius rei publicae statum. Cum autem est penes delectos, tum illa civitas optimatium arbitrio regi dicitur. Illa autem est civitas popularis — sic enim appellant, — in qua in populo sunt omnia» Цицерон. О государстве, II, 18: «В самом деле, если Рим, как возможно установить на основании летописей греков, был основан во втором году седьмой олимпиады…». Цицерон. О государстве, I, 69: «Ибо желательно, чтобы в государстве было нечто выдающееся и царственное, чтобы одна часть власти была уделена и вручена авторитету первенствующих людей, а некоторые дела были предоставлены суждению и воле народа». Цицерон. О государстве, I, 53: «…когда людям, занимающим высшее, и людям, занимающим низшее положение, — а они неминуемо бывают среди каждого народа — оказывается одинаковый почет, то само равенство в высшей степени несправедливо».


5.03.2019 14:00 1

«О государстве» (лат. De re publica) — политический трактат Марка Туллия Цицерона, важный источник для изучения античной политической мысли. Опираясь на греческие политические трактаты, Цицерон развивал идеи о трёх формах государственного устройства, их достоинствах и недостатках, и видел идеальным государством смешанное устройство (конституцию), сложившееся в Римской республике. В заключении трактата высказывается идея о посмертном воздаянии за справедливость. Несмотря на сильное влияние греческой философии, основные идеи Цицерона оригинальны и опираются на особенности, присущие римской культуре.

Трактат написан в традиционной для античной философии форме диалога с отсылками к «Государству» Платона. Сочинение было популярно в Риме с момента публикации в 51 году до н. э. до V века н. э., но в Средние века все его рукописи были утеряны. Один из манускриптов был использован повторно, и в начале XIX века значительная часть текста была восстановлена с помощью химических реактивов, но главы, посвящённые обсуждению роли справедливости в государстве и качеств идеального политика, сохранились в небольших фрагментах.

Содержание 1 Содержание 1.1 Действующие лица диалога 1.2 Книга I 1.3 Книга II 1.4 Книга III 1.5 Книга IV 1.6 Книга V 1.7 Книга VI 2 Датировка. Обстоятельства и процесс написания 3 Влияние предшественников. Источники 3.1 Греческое влияние на форму трактата 3.2 Источники 3.3 Оригинальность 4 Политические идеи 4.1 Определение государства 4.2 Формы государственного устройства 4.3 Идеальное государство. Смешанная конституция 4.4 Идеальный государственный деятель 4.5 Государство и частная собственность 4.6 Римская исключительность 4.7 Космические параллели 4.8 Связь с другими политическими сочинениями Цицерона 5 Особенности стиля 6 Сохранность сочинения. Научное изучение. Влияние 6.1 Рукописная традиция 6.2 Издания и переводы 6.3 Научное изучение 6.4 Влияние трактата 7 Комментарии и цитаты 7.1 Комментарии 7.2 Цитаты 8 Примечания 9 Литература 9.1 Текст 9.2 Исследования 10 Ссылки Содержание Шесть книг сочинения описывают беседу, происходившую в течение трёх дней в загородном доме Сципиона Эмилиана (по две книги на один день). Каждый день участники диалога обсуждали новую тему — вопрос о наилучшем государственном устройстве в первый день (книги I—II), затем рассуждали о сущности государства и о роли справедливости (III—IV), после чего обдумывали качества наилучшего политика (V—VI)[1][2]. Описанию событий каждого дня предшествуют три вступления: почти целиком сохранившееся в начале первой книги, частично — в третьей книге; из вступления к пятой книге сохранилось два фрагмента. Сохранность разных книг неодинаковая, меньше всего фрагментов осталось от книг III—V[2].

Действующие лица диалога Трактат написан в типичной для античных философских сочинений форме диалога. Ключевым персонажем, озвучивающим основные положения политической философии Цицерона, является Сципион Эмилиан[3]. Всего в сочинении девять действующих лиц: Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский; Гай Лелий Мудрый; Луций Фурий Фил; Маний Манилий; Спурий Муммий; Квинт Элий Туберон; Публий Рутилий Руф; Квинт Муций Сцевола; Гай Фанний.

Книга I Во вступлении к первой книге Цицерон несколько раз обращается к человеку, которому посвящён трактат, но не называет его по имени. Считается, что им был Квинт, брат Цицерона[4][5]. Первая книга начинается с рассуждений на астрономические темы, но вскоре переходит к общефилософским, а затем и политическим вопросам. После выбора предмета обсуждения Сципион даёт определение государства как «достояния народа»[5][цитата 1]. Исходя из этого определения, Цицерон утверждал, что народ делегирует управление государством в руки магистратов, которые осуществляют повседневное руководство ради всеобщего блага[6][7]. В середине первой книги Цицерон представляет своё видение античной теории о трёх формах государственного устройства (в греческой традиции — демократия, аристократия, монархия, у Цицерона — civitas popularis, civitas optimatium, regnum). Развивается идея о постепенном их вырождении и признаётся отсутствие единственно правильной «чистой» формы правления[8][5]. Идеальной формой государственного устройства Цицерон устами Сципиона называет смешанную конституцию, объединяющую достоинства трёх «чистых» форм, но не имеющую их недостатков[5][цитата 2]. Образцом смешанной конституции Сципион считает устройство Римской республики[5].

Книга II В книге II рассматривается история формирования римского государственного устройства от основания Рима Ромулом[9]. Сципион доказывает, что удалённое от побережья место основания города оказалось удачным выбором[цитата 3], хвалит Ромула за решение разделить власть с сенатом[цитата 4], а римлян — за решение выбирать царей, а не вводить наследование власти[цитата 5]. Затем Сципион рассказывает о периодах правления Нумы Помпилия, Тулла Гостилия, Анка Марция, Тарквиния Древнего, Сервия Туллия. Правление Тарквиния Гордого служит примером для вырождения монархии в тиранию[9][10]. Сципион показывает окончательное складывание смешанного государственного устройства на материале ранней Римской республики (конец VI — начало V века до н. э.)[9]. Окончание книги сохранилось фрагментарно.

Книга III В книге III Сципион играет второстепенную роль, а большую часть диалога занимает полемика Фурия Фила и Лелия. Первый говорил о том, что для государства несправедливость может быть полезна, второй защищал роль справедливости в государстве. Этот обмен мнениями отчасти повторял два последовательных выступления философа Карнеада в Риме в 155 году до н. э., но в обратном порядке[11][12], хотя допускается и влияние «Государства» Платона[13].

Книга IV Плохая сохранность сочинения не позволяет полностью восстановить содержание книги IV. Предполагается, что Цицерон устами Сципиона излагал идеи стоиков, доказывая, что римское государственное устройство наилучшим образом раскрывает естественную справедливость[14], или показывал, как справедливость принимает конкретные формы в законодательстве[2]. Во многих из сохранившихся фрагментов анализируются римские социальные институты[15]. Считается, что в конце второй книги устами Туберона и Сципиона автор кратко анонсировал содержание четвёртой книги[16][цитата 6].

Книга V В сохранившихся фрагментах рассматриваются различные качества идеального государственного деятеля и этические вопросы[17].

Книга VI Основная статья: Сон Сципиона

Страница из рукописи Макробия XII века с комментарием ко «сну Сципиона» В книге рассматривался вопрос о роли государственного деятеля в кризисную эпоху[18]. Завершается книга знаменитым «сном Сципиона», в котором Цицерон излагает картину мира, известную как гармония сфер. Сципион Эмилиан вспоминает появление во сне Сципиона Африканского, который рассказывает о расположенном в космосе загробном мире и убеждает приёмного внука в существовании посмертного воздаяния за справедливость на Земле. Стремление же к земной славе Сципион-старший считает ничтожным[17][цитата 7].

Датировка. Обстоятельства и процесс написания После консульства Цицерона (63 год до н. э.), завершившегося разгромом заговора Катилины, он на некоторое время стал одним из наиболее влиятельных политиков в государстве. Вскоре, однако, Гай Юлий Цезарь, Гней Помпей Великий и Марк Лициний Красс сформировали первый триумвират, нарушивший баланс власти в Римской республике. В феврале 58 года до н. э. недавно избранный народным трибуном Публий Клодий Пульхр, давний враг Цицерона, предложил принять закон об изгнании магистратов, причастных к казни без суда римских граждан. Закон был явно направлен против Цицерона за его действия пятилетней давности. Предположительно 20 марта закон был утверждён народным собранием, и Марк Туллий покинул город. Вскоре после этого сторонники Клодия сожгли дом Цицерона в Риме, разграбили его виллы, а сам трибун добился принятия закона о запрете предоставлять Цицерону убежище ближе, чем в 500 милях от Рима[19]. В Южной Италии, а затем в Македонии Цицерон почти полтора года ожидал разрешения вернуться в столицу. Усилиями сторонников Цицерона и при поддержке Помпея 4 августа 57 года до н. э. был принят закон, ликвидировавший юридические основания для его изгнания, и Цицерон немедленно приплыл из Диррахия в Брундизий[20]. Тем не менее, его влияние в Римской республике не восстановилось: на улицах постоянно происходили беспорядки, коррупция на выборах магистратов достигла угрожающих масштабов. Письма Цицерона к друзьям и брату демонстрируют критическое отношение к происходящим событиям и отчаяние от невозможности что-либо изменить[21]. Существенное влияние на фактическое отстранение Цицерона из политики оказали триумвиры на встрече в Луке в 56 году до н. э.[22]. Эндрю Линтотт[en] считает, что распространённая точка зрения о фактическом устранении Цицерона из публичной политики неверна. По его мнению, Цицерон был по-прежнему активно вовлечён в общественную жизнь, и новый трактат был посильным вкладом в текущую политику[23]. Приезд в Рим многих греческих интеллектуалов побудил Цицерона к литературным экспериментам, в которых прослеживалось греческое влияние (Катулл, Лукреций)[24].

В тот период Цицерон много занимался адвокатской практикой, литературой (начал писать стихотворную поэму «О моём времени») и теорией риторики и политики. В 55 году до н. э. он закончил трактат «Об ораторе» и вскоре приступил к первому политическому сочинению — «О государстве», начало работы над которым традиционно относят к 54 году до н. э.[25][26][27] Эта датировка основана на переписке Цицерона: двух письмах к брату Квинту и одним письмом к другу Титу Помпонию Аттику. В письме к брату, которое датируется маем 54 года до н. э., Марк Туллий пишет о неспешной работе над сочинением, которое он назвал греческим словом «πολιτικά» («Политика», в переводе писем Цицерона на русский язык — «Государство»)[цитата 8]. В письме к Аттику (около 1 июля) Цицерон сообщает об основных действующих лицах диалога[цитата 9]. Работе над трактатом летом 54 года до н. э. мешали занятость Цицерона в судах и сильная жара[27][28]. В письме к брату осенью того же года Цицерон говорит о трудностях в работе над трактатом, что было вызвано изменением общей концепции. Он вновь называл участников диалога «О государстве», хотя упомянул о задумке составить девять книг, которые бы излагали беседы в течение девяти дней[цитата 10][22][29].

С начала XIX века существует и версия о том, что Цицерон начал работу над трактатом ещё в 63 году до н. э., но в настоящее время она не поддерживается исследователями. Эта гипотеза основана на признании Цицерона в трактате «О дивинации», будто трактат написан, когда он «ещё держал в руках кормило управления республикой», что может трактоваться как указание на консульство[26][цитата 11]. Точная дата завершения и публикации трактата неизвестна, но обычно называется 51 год до н. э. — год, когда Цицерон стал наместником провинции Киликия[4][25][30]. В мае того года Марк Целий Руф завершил письмо к Цицерону словами «Твои книги о государстве (tui politici libri) высоко ценятся всеми»[31], а летом того же года Цицерон в письме к Аттику намекнул, что он сможет прочесть этот трактат впервые[4][32].

Действие диалога в недалёком прошлом, когда, по мнению Цицерона, Римская республика процветала, было авторской задумкой с самого начала работы над трактатом. Осенью 54 года до н. э. он по совету своего приятеля Гнея Саллюстия решил перенести действие в современную эпоху, сделав себя одним из главных героев[29][33]. В дальнейшем Цицерон вернулся к первоначальному плану[29][34]. Допускается, что отказ от поместить действие диалога в современную ему эпоху был вызван опасением автора задеть кого-либо из влиятельных политиков[22]. Впрочем, Пьер Грималь полагает, что полного возврата к изначальному замыслу не произошло, и Цицерон выбрал промежуточный вариант, рассказав о современных событиях и представив диалог в окружении Сципиона как услышанный в молодости рассказ очевидца Публия Рутилия Руфа[35]. Историческая достоверность сочинения неясна, но сам факт существования такого диалога обычно признаётся вымышленным — осенью 129 года до н. э. участников больше беспокоил политический кризис, вызванный реализацией аграрной реформы Тиберия Гракха. Характер упоминаемого Цицероном отзыва Саллюстия считается доказательством того, что современники автора считали диалог вымышленным[36][комм. 1].

Влияние предшественников. Источники

Платон. Римская копия (Мюнхенская глиптотека)

Аристотель. Римская копия Лисиппа (Палаццо Альтемпс, Рим) Считается общепризнанным, что сочинение «О государстве», как и большинство других трактатов Цицерона, было написано под сильным греческим влиянием. Масштабы и характер влияния греческой политической философии на трактат неясны. Установлению источников заимствования или вдохновения мешает крайне фрагментарная сохранность сочинений философов III—I веков до н. э. По античной традиции, Цицерон нечасто указывает на заимствование идей, в результате чего в «О государстве» Панетий упоминается как возможный источник сведений лишь дважды, Полибий — трижды, Платон — 9 раз[38]. Не являлась оригинальной и основная мысль сочинения: Цицерон не был первым, кто попытался приспособить учение о смешанном государственном устройстве к римским политическим реалиям, впервые об этом задумался грек Полибий[39].

Греческое влияние на форму трактата На форму сочинения наибольшее влияние оказал Платон. Традиционно это сочинение рассматривают как написанное под влиянием «Государства» или даже как прямой оммаж великому греческому философу[3][40][41][42]. В обоих случаях трактат о государственном устройстве стилизован под происходящий во время праздников диалог с несколькими участниками, хотя активно беседуют всего несколько человек. Цицерон вслед за Платоном начинает диалог с отвлечённых тем, обсуждает похожие вопросы и завершает его мистической картиной. В обоих случаях диалогическая форма трактата выглядит отчасти искусственной: за исключением третьей книги, длинные рассуждения Сципиона прерываются лишь небольшими репликами других участников (существует предположение, что в полной версии трактата диалог был интенсивнее[43]). Обнаруживаются и некоторые черты сходства трактата с «Федоном» греческого автора — в частности, действие диалога на последнем году жизни главного героя и внимание к теме жизни после смерти[3][комм. 2]. В трактате обнаруживают и некоторое влияние другого диалога Платона — «Тимей»[47].

Отдельные фрагменты «О государстве» считаются переводом «Государства» Платона, в других его влияние признаётся очевидным[48]. По мнению Дэвида Хама, в наибольшей степени на платоновский диалог похожа третья книга трактата[49]. Последовательное изложение в этой книге двух противоположных точек зрения на справедливость с последующим их синтезом он считает явным заимствованием диалектических принципов Платона и его учителя Сократа[комм. 3], хотя форму третьей книги обычно считают навеянной двумя публичными выступлениями философа Карнеада в Риме[14][51][52]. Обнаруживаются и другие черты структурного сходства с «Государством» Платона, вплоть до количества аргументов, и устанавливаются соответствия между действующими лицами сочинений, с поправкой на изменение их идей[53]. К схожим выводам пришёл и Малкольм Шофилд[54]. На основе количества упоминаний в обширной переписке Цицерона, Энтони Лонг пришёл к выводу, что «Государство» было одним из любимых платоновских сочинений Цицерона[55]. Михаэль фон Альбрехт, однако, считает, что все три политических трактата Цицерона «оформлены как аристотелевские диалоги». Основными чертами сходства с Аристотелем исследователь считает длинные последовательные речи и личное обращение в начале каждой книги[56]. О «Политике» Аристотеля вспоминает и Ланселот Уилкинсон, говоря о предшественниках трактата Цицерона[44]. Джон Диллон и Рене Брауэр, напротив, осторожны в оценках влияния Аристотеля, поскольку рукописи его трактатов в I веке до н. э. были малодоступны[57]. Михаэль фон Альбрехт предполагает, что действие диалога в прошлом — результат влияния не Платона, а Гераклида Понтийского или его учеников[56].

Различные греческие философские школы по-разному подходили к постижению истины в диалогах и придавали неодинаковое значение роли ведущего в дискуссии. Как правило, явным выразителем мыслей Цицерона в трактате признаётся Сципион, занимающий роль, схожую с Сократом в сочинениях Платона[58][43]. Опираясь на традиционное видение роли Сципиона в трактате, Петер Штайнмец[de] пришёл к выводу о близости Цицерона не к скептической, а к перипатетической традиции диалогов. Мэттью Фокс, напротив, оспаривает и сам традиционный взгляд на Сципиона как явного выразителя мыслей Цицерона. По его мнению, этот образ сформировался из-за плохой сохранности последних книг трактата, а в сохранившихся фрагментах третьей—шестой книг он обнаруживает черты отхода от концепции одного выразителя взглядов автора, что Цицерон развил в поздних философских сочинениях[43].

Источники

Страница из рукописи «Государства» Платона (Codex Parisinus Graecus 1807). Около 900 года Основными источниками теоретических идей для трактата обычно называются труды Платона, Аристотеля, Теофраста, Полибия, Панетия и ряда философов-перипатетиков[1][59] (сам Цицерон в трактате «О дивинации» называет источниками «О государстве» сочинения Платона, Аристотеля, Теофраста и других философов-перипатетиков[60]). Философской школой, повлиявшей на выводы Цицерона в наибольшей степени, обычно считается стоицизм. Наибольшее влияние идей стоиков (главным образом в изложении Панетия) обнаруживают в первых трёх книгах трактата[59][61]. Существуют и более осторожные оценки роли их взглядов. Так, Стэнли Сметхёрст сводит влияние Панетия к идеям о моральном верховенстве и некоторым этическим вопросам[62]. Влиянием не только стоиков, но и Платона, он объясняет идеи Сна Сципиона[62]. Влияние Полибия часто считается наиболее существенным в описании истории развития римской республики[59], хотя исследователи XX века постепенно отказались от гипотезы о механических заимствованиях Цицерона из «Истории» Полибия[63]. Допускается, что сходство их идей вызвано использованием неизвестного первоисточника, предположительно принадлежавшего к перипатетической школе[64]. Курт фон Фриц, признавая решающее влияние Полибия на изложенную Цицероном историю римской конституции, усомнился в том, что последний основывался на рассуждениях Полибия при оценке религиозных инноваций Нумы Помпилия и вкладе Тулла Гостилия в формирование международного права[65]. Мартин Флек призывает к осторожности при оценке степени зависимости Цицерона от Полибия в теории смешанной конституции[66], а от Панетия — в исторических вопросах[67]. Владимир Бибихин указывал на несколько фрагментов первой книги «О государстве», на которые оказала влияние «Политика» Аристотеля[68]. Фергюс Миллар[en] обнаруживает в «Политике» Аристотеля некоторые истоки концепции права Цицерона, но эта точка зрения не пользуется всеобщей поддержкой[69]. В содержании спора о справедливости в третьей книге допускается влияние Антиоха Аскалонского[13]. По частному историческому вопросу Цицерон консультировался с «Великими анналами[en]» римских понтификов[70]. Хорошо знал он «Начала» Катона Старшего и нередко обращался к ним, не только в «О государстве», но и в других сочинениях[71].

Дискуссионным является вопрос о влиянии идей перипатетика Дикеарха, сочинения которого сохранились в малом количестве фрагментов[38]. Сторонники заимствования предполагают, что Дикеарх был важным источником Цицерона в первой книге «О государстве» и по теории смешанной конституции в целом[38]. В 1952 году Стэнли Сметхёрст посвятил анализу влияния Дикеарха отдельную статью и пришёл к выводу об отсутствии надёжных прямых доказательств этой гипотезы[72]. В частности, он обратил внимание, что во всех сочинениях Цицерона насчитывается 24 упоминания Дикеарха, но в «О государстве» его имя не упоминается ни разу[38]. Сергей Утченко осторожно допускает использование его сочинений[1]. Михаэль фон Альбрехт считает, что в «О государстве» Цицерон полемизирует в том числе и с Дикеархом[73].

Оригинальность Несмотря на сильное влияние греческой политической философии, «О государстве» считается одним из наиболее оригинальных философских сочинений Цицерона, имеющим ряд римских особенностей[59][45][6][74][75][76]. Михаэль фон Альбрехт предполагает, что оригинальный характер трактата обусловлен особым отношением автора к предмету. Так, если по общефилософским вопросам Цицерон часто ограничивается пересказом существующих греческих теорий о природе и человеке, то в «О государстве» он полемизирует с известными ему учениями по многим важнейшим положениям. Похожая картина наблюдается в риторических и других политических трактатах римского автора — Цицерон активнее рассуждает и свободнее обращается с источниками именно в сферах своей компетенции[77]. На стремление к оригинальности указывает и начало основной дискуссии в первой книге: Фил просит Сципиона превзойти все греческие сочинения, и тот осторожно соглашается[78][цитата 12].

Ряд особенностей трактата отсутствует в сочинениях более ранних авторов. Так, Цицерон дал краткое определение государству[79][80]. Несмотря на несомненное влияние Платона, Цицерон резко критикует его утопический подход и помещает идеальное государство не в мире абстрактных идей, а на Земле[74]. «Государство Платона — идея, государство Цицерона — историческая реальность», — резюмирует различные подходы двух авторов Сергей Утченко[45].

Цицерон не принадлежал ни к одной из философских школ и оставался эклектиком, что отразилось и в «О государстве». Так, несмотря на следование основным идеям стоиков, Цицерон не является в полной мере сторонником их идей в политике, склоняясь при необходимости к аргументам их оппонентов. Например, идея о потребности людей в безопасности, которая служит одной из отправных точек концепции государства у Цицерона, характерна скорее для эпикурейской философии[80]. Внешнее сходство конституционных концепций Полибия и Цицерона нарушается их решительным расхождением в рассуждениях об эволюции государств, происхождении общества и по другим вопросам[81].

Политические идеи Определение государства « Итак, государство есть достояние народа, а народ не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов[82]. Оригинальный текст (лат.)[показать] » По мнению Нила Вуда и Томаса Митчелла, Цицерон первым из античных политических философов дал формальное определение государства[79][80]. Зависимость определения Цицерона от греческих предшественников оценивается по-разному. Чаще всего отмечают влияние Панетия и Аристотеля, хотя начиная с конца XX века и сторонники влияния Аристотеля признают значительную оригинальность определения[83]. Малкольм Шофилд подчёркивает близость его определения греческим взглядам на общество, допуская влияние грека Полибия или римлянина Варрона[84]. Пьер Грималь делает вывод об оригинальности определения Цицерона[85]. Джед Аткинс не обнаруживает в определении государства никакого влияния стоиков[86] и отмечает чисто внешнее сходство определения Цицерона с аристотелевским[87]. Стэнфордская философская энциклопедия характеризует его определение как самобытное[6]. Допускается, что влияние Аристотеля могло проявиться не в содержании определения, а в самом решении Цицерона определить предмет трактата в начале сочинения[88]. Рене Брауэр видит в определении исключительно влияние римских понятий. Нидерландский исследователь предполагает, что и решение дать определение в начале труда, и различия в содержании являются осознанной полемикой с Платоном[89]. Существует точка зрения, что res publica Цицерона не является обозначением любого государства: само это понятие сформировалось в эпоху Возрождения и раннее Новое время, а в античную эпоху абстрактного термина ещё не существовало[90][91][комм. 4].

Основная часть определения Цицерона (res publica res populi) в оригинале является непередаваемой игрой слов[94]. Смысл его заключается в указании на государство как собственность народа[95][79], в том числе и с помощью этимологии[89][комм. 5]. Далее в трактате Цицерон ещё 7 раз в разных формах повторил эту формулу, подчёркивая идею о государстве как объекте владения[98]. Развивая свою мысль, Цицерон использует термин «вещь» (res) в юридическом смысле и начинает анализировать государство как имущество с точки зрения римского права, которое народ может вернуть себе от тиранов[99][100][комм. 6]. Допускается, впрочем, и метафорическое использование термина res[99].

Важным элементом второй части определения является противопоставление coetus и societas[комм. 7]. Техническому термину coetus, указывающему на любое соединение или спонтанную сходку людей, противопоставляется societas — чисто римское понятие, закрепившееся в гражданском праве сравнительно недавно усилиями Квинта Муция Сцеволы Понтифика. Под этим термином понималось объединение людей, основанное на взаимном согласии[102][комм. 8].

Происхождение части определения о «согласии в вопросах права» неясно, как и точный смысл оборота. В зависимости от интерпретации это согласие может отсылать как к диалогу «Критон» Платона, так и к чисто римскому пониманию права[103]. Пьер Грималь указывает на существенную разницу между стоическим Законом и цицероновым Правом (ius), склоняясь к римским корням определения[85]. Наконец, указание на «общность интересов» (communio utilitatis) рассматривается и как заимствование из греческой философии[104], и как результат римских наработок при внешнем сходстве с Аристотелем[87].

К понятию res publica близок латинский термин civitas (гражданская община, от civis — гражданин). Цицерон иногда использует их как синонимы, но чаще civitas указывает на сам гражданский коллектив, общество без политической надстройки[92]. По сравнению с res publica этот термин считается менее нормативным[79].

Формы государственного устройства

Лео фон Кленце. Афинский акрополь в период расцвета (1846, Новая пинакотека, Мюнхен) Следуя греческим философам, Цицерон выделил три основных формы (вида) государственного устройства, или конституции[комм. 9] — монархию (regnum — «царская власть»), аристократию (civitas optimatium, буквально — «община лучших») и демократию (civitas popularis, буквально — «народная община»)[цитата 13][110][111]. Основным признаком Цицерон видит вовлечение в непосредственное управление государством одного, нескольких или многих людей, замечая при этом, что оно должно быть направлено на нужды общества[112][113]. Ориентируясь на греческую классификацию, Цицерон не стал заимствовать лексику, а ввёл латинские термины[111]. В том, что res publica могла быть и монархией, исследователи не видят противоречия, поскольку связь между этим термином и представительской формой правления сложилась значительно позже в новоевропейских языках[114]. Примерами монархий римский автор называет Персию в правление Кира и Римское государство при Ромуле, Нуме Помпилии и Сервии Туллии, эталонной аристократией — Массилию, демократиями — Афины и Родос[115].

Вслед за греческими политическими мыслителями Цицерон различает «чистые» и «искажённые» формы (виды) государственного устройства. В сохранившихся частях трактата, впрочем, эта классификация изложена фрагментарно и тезисно[116]. Искажёнными формами монархии, аристократии и демократии Цицерон считал деспотизм или тиранию (dominatus, tyrannus), олигархию (potestas factionis), охлократию или власть толпы (dominatus multitudinis) соответственно[116][комм. 10]. В третьей книге Цицерон отмечает, что общину с искажённым устройством нельзя назвать государством, поскольку она не удовлетворяет его определению[95][117] (эту идею он развил в «Парадоксах стоиков»[113]). Допускается, что по этой причине римский автор и не рассматривал подробно не-государства в своём сочинении[116]. Примерами тирании Цицерон называет Дионисия в Сиракузах, Фалариса в Агригенте, Писистрата в Афинах и Тарквиния Гордого в Риме, олигархии — тридцать тиранов в Афинах, децемвиров в Риме[118][23].

Цицерон о тирании Ведь как только царь вступит на путь сколько-нибудь несправедливого владычества, он тут же станет тиранном, то есть самым отвратительным, самым омерзительным и самым ненавистным для богов и людей существом, какое только возможно вообразить себе[119].

Цицерон неоднократно высказывает своё отношение к простым формам государственного устройства, проводя подобие их внутренней градации. Три чистых простых конституции он оценивает выше трёх искажённых. Среди чистых конституций выше остальных он ставит монархию, а наихудшей из возможных считает её искажённую форму — тиранию. Аристократия удостаивается высокой оценки Цицерона — почти такой же высокой, что и монархия. Наименее предпочтительной из чистых конституций он считает демократию[115]. Выбор монархии в качестве наиболее предпочтительной формы правления признаётся необычным. Из-за значительных отличий в аргументации о преимуществах монархии[комм. 11] исследователи допускают, что часть дискуссии о преимуществах чистых конституций не сохранилась[122]. Присутствующие у Сципиона соглашаются, что цари и аристократы подавляют свободу простого народа, но при рассуждении о достоинствах монархии Сципион делает акцент на преимуществах управления[123]. Участниками управления государством при аристократическом строе (civitas optimatium) Цицерон назвал «лучших людей» (оптиматов — термин, использующийся также для обозначения консервативных политических взглядов в поздней Римской республике), под которыми он понимает людей с лучшими суждениями, и ни в коем случае не всех богатых[120]. Он подчёркивает в «О государстве» и «Об обязанностях», что правители в аристократическом государстве должны руководствоваться не собственными интересами, а потребностями всего гражданского коллектива, поскольку именно народ доверил им право управления. Такой порядок Цицерон считает весьма перспективным[124].

После классификации форм (видов) государственного устройства и краткого рассмотрения их достоинств и недостатков Цицерон заявляет, что недостатки простых форм приводят к их деградации, которая выливается в перерождение в свою искажённую противоположность или в радикальную смену государственного устройства[комм. 12]. Понимание Цицероном причин деградации государств аристотелевское, что отличает римского автора от Платона и Полибия, считавших их перерождения естественным и неизбежным процессом[23][122]. Кроме того, Цицерон полагает, что государство может переродиться в любую другую форму, а не в только в последующую[127].

Помимо классификации государств по типу правления, Цицерон делит конституции на созданные одним законодателем и на сформировавшиеся в течение длительного времени. Последние для него являются предпочтительными. Мотивируя свой выбор, он ссылается на слова Катона Старшего о том, что даже самым мудрым законодателям не хватает прозорливости предвидеть все возможные случаи[128][129]. Эта классификация государств применяется Цицероном реже[116].

Идеальное государство. Смешанная конституция « …государство должно быть устроено так, чтобы быть вечным[130]. » После описания некоторых достоинств и критических недостатков простых конституций Цицерон заявляет о способе прервать круговорот их вырождений и изменений. Наиболее сбалансированным он называет смешанное государственное устройство (temperatio[131][комм. 13]) — идея, заимствованная у Полибия или Дикеарха[111][38][132][110][комм. 14]. Мысль о смешанном устройстве государства как наилучшем, впрочем, не была оригинальной — её впервые высказал ещё историк Фукидид[133]. Объяснения Полибием преимуществ смешанной конституции иногда признаются схематичными (Йозеф Фогт, Сергей Утченко)[110]. В отличие от Полибия, для Цицерона более важно, что смешанное государственного устройство позволяет лучше выразить идею справедливости. Стабильность же он ставит на второе место по значимости[110]. Благодаря сглаживанию недостатков смешанная конституция, по Цицерону, застрахована от вырождения и попадания в круговорот постоянно меняющихся форм государственного устройства[110][комм. 15]. Ещё одним важным достоинством смешанного устройства является «[великое] равенство» (aequibilitas)[134]. В сохранившейся части трактата, впрочем, прямых похвал смешанной конституции не очень много. Более того, в первой книге наилучшим государством может показаться монархия. По замечанию Джеймса Цетцеля, «одобрение Сципионом монархии настолько искусное, а смешанной конституции — настолько небрежное, что можно подвергнуть сомнению веру Сципиона (или Цицерона) в изложенную теорию»[122]. Помимо Рима, смешанное государственное устройство Цицерон обнаруживает в Спарте и Карфагене[115].

Вторая книга «О государстве» демонстрирует становление смешанной конституции («конституционную предысторию», по выражению Йорна Мюллера[63]) в Риме от основания города[комм. 16] до периода своего расцвета — начиная с законов Валерия—Горация (449 год до н. э.) до трибуната Тиберия Гракха (133 год до н. э.)[136]. Этот очерк преследует две цели: описать свойства римской конституции через её историю и доказать оптимальный характер конституции[63]. Цицерон не претендовал на доскональное изложение истории Римского государства, а отбирал материалы исходя из потребностей изложения. Акцент делался на тех деталях, которые объясняли особый римский путь и превосходство римской конституции[137]. Завершение рассказа не сохранилось — Цицерон конспективно изложил историю правления римских царей и события первых десятилетий после их свержения, после чего сохранившийся текст обрывается. Основываясь на предполагаемом размере лакун в тексте и структуре сочинения, Курт фон Фриц предположил, что Цицерон сознательно не довёл описание развития римского государственного устройства до современной участникам диалога эпохи[138]. Версия о доведении истории римской конституции до середины V века до н. э. принимается и в настоящее время[111]. Эндрю Линтотт допускает, что задачей Цицерона было указание основных этапов формирования римской конституции, а последующие события политической жизни были второстепенными для его концепции[23]. Сергей Утченко предполагает, что в утерянных фрагментах трактата было «развёрнуто описание эпохи расцвета» (середина V — середина II века до н. э.)[136]. Хотя участники диалога соглашаются с идеей Катона о важности коллективного формирования римской конституции, это не приводит их к коллективистскому обезличенному рассмотрению истории: напротив, важным признаётся индивидуальный вклад каждого[137].

Одним из факторов стабильности римской конституции Цицерон считал систему сдержек и противовесов (compensatio[комм. 17]) трёх её элементов, сформировавшуюся в течение первых столетий существования Римского государства[74][139]. Его понимание этой концепции близко к изложенной Полибием, который рассмотрел её детальнее[140][141]. Консулы в понимании Цицерона обладают монархической властью, сенат является органом власти аристократии (немногих), а плебейские трибуны и народное собрание образуют демократический элемент государственного устройства. Атрибутами консулов и прочих высших магистратов Цицерон называет силу (potestas), властные полномочия (imperium) и опеку (caritas), знати — авторитет (auctoritas) и совет (consilium), а простому народу автор оставляет свободу (libertas). На описании механизмов реализации сдержек и противовесов Цицерон не останавливается подробно[142][139][143][цитата 15]. Права и обязанности граждан в идеальном государстве разделены между ними не поровну, а зависят от их положения в обществе. Влияние гражданина пропорционально его статусу, а простое уравнивание Цицерон считает несправедливым. Поэтому Цицерон отделяет свободу, под которой понимает прежде всего право голоса, от власти и влияния[144][цитата 16].

Идеальный государственный деятель

Гней Помпей Великий. Мраморный бюст (Новая глиптотека Карлсберга, Копенгаген) Вопросу о качествах идеального государственного деятеля посвящена пятая книга. Поскольку этот человек, по мнению Цицерона, сумел бы мирно разрешить противоречия, возникающие в Римской республике, то в этой идее нередко видят идейное обоснование принципата. Отмечается, что построенная первым принцепсом Октавианом Августом система власти не соответствовала взглядам убеждённого республиканца Цицерона. Впрочем, одно из базовых положений Цицерона — потребность в надклассовом лидере, стоящем выше интересов отдельных людей, партий и социальных групп — было использовано Октавианом в обосновании своей власти[145]. Политический смысл, который вкладывался Цицероном в понятие надклассового лидера (rector rei publicae, tutor et moderator rei publicae, princeps), остаётся предметом дискуссий в историографии. Осложняет решение данного вопроса фрагментарная сохранность последних двух книг трактата «О государстве». В конце XIX — начале XX века распространилась версия, что своим сочинением Цицерон готовил теоретическое обоснование формы правления, близкой к конституционной монархии. Сергей Утченко присоединялся к точке зрения Йозефа Фогта, критикующего монархическое толкование слов Цицерона, и видел в описанном им лидере аристократа, действующего в рамках республиканских установлений[146]. Схожей точки зрения придерживается, например, Пьер Грималь, по мнению которого, Марк Туллий видел в описанном лидере не полноправного монарха, а прежде всего посредника в разрешении споров[147].

Эдуард Мейер развил идею о подготовке принципата Гнеем Помпеем, реализованной впоследствии Октавианом Августом (в противовес бытовавшим в начале XX века взглядам на Октавиана как продолжателя Цезаря). «О государстве» немецкий исследователь считал идейной подготовкой нового устройства. Аргументами в поддержку этой точки зрения считаются именование Помпея этими словами в личной переписке, а также анализ связи политики Помпея с теорией «О государстве» в одном из писем Цицерона к Аттику[148]. Однако противники гипотезы указывают на возможность интерпретации этих обращений как республиканских и вполне традиционных. Маркус Уилер пришёл к выводу о явно неформальном характере задуманного Цицероном статуса, указав на неунифицированность терминологии для обозначения «модератора» и отсутствие всякого упоминания о нём в трактате «О законах», в котором римский автор попытался детализировать своё видение идеального государственного устройства. Уилер предположил, что Цицерон видел образцом модератора своего кумира Сципиона Эмилиана и предположил близость его идей к содержанию должности praefectura morum, созданной Цезарем для себя[149].

В историографии конца XX — начала XXI века доминирует мнение о немонархическом содержании, которое Цицерон вкладывал в понятие образцового государственного деятеля, а сочинение более не рассматривается как теоретическое обоснование перехода от республики к монархии[150]. Аргументами в поддержку этой точки зрения считаются восхваление смешанной конституции в первой книге сочинения, заявление автора о желании описать наилучшего гражданина (optimus civis), а не правителя, и республиканские воззрения самого Цицерона[150].

Государство и частная собственность Цицерон считает охрану частной собственности одной из важнейших задач государства, что отличает его от греческих предшественников (в греческих утопиях обычно предлагалось обобществление имущества). Нил Вуд полагает, что Цицерон, вероятнее всего, первым в мировой философии в законченном и обоснованном виде выдвинул идею о защите частной собственности как одной из важнейших задач государства. Американский исследователь допускает, что Цицерон мог лишь обобщить традиционные римские представления об отношении к имуществу[151][152]. Сходство Цицерона с Платоном и Аристотелем наблюдается лишь в консенсусе, что в идеальном государстве не должны править непосредственные производители материальных благ. Римский автор приходит к выводу, что неработающие собственники неизбежно должны править над работниками, не имеющими имущества, что на практике приводит к власти численного меньшинства[153]. Тем не менее, Цицерон устами Сципиона прямо заявляет об ошибочности отождествления богатых с лучшими людьми: приход к власти богатых немедленно превращает аристократию в олигархию. Особо оговаривает он и существование различий между людьми по имущественному положению при равенстве их перед законом в демократически устроенном государстве[120][154].

Римская исключительность Похвала Ромулу за основание города вдали от моря …­приморским городам свойственны, так сказать, порча и изменение нравов; ибо они приходят в соприкосновение с чужим языком и чужими порядками, и в них не только ввозятся чужеземные товары, но и вносятся чуждые нравы, так что в их отечественных установлениях ничто не может оставаться неизменным в течение долгого времени. Жители этих городов уже не чувствуют привязанности к насиженному месту; нет, крылатые надежды и помыслы увлекают их вдаль от дома, и даже тогда, когда они сами остаются на родине, в душе они всё же удаляются прочь и странствуют[155].

Неоднократно Цицерон подчёркивает исключительность Рима, противопоставляя его преимущественно прибрежным греческим полисам. Автор отрицает пифагорейство и отстаивает римские корни религиозных реформ Нумы Помпилия, гордясь созданием римского государственного устройства не одним законодателем, а многими выдающимися людьми в течение длительного времени. Некоторые антигреческие выпады Цицерон связывает с резким критиком иноземной культуры Катоном Старшим, умершим за 20 лет до вымышленного диалога[45]. Предполагается, что довольно подробная дискуссия о воззрениях Нумы Помпилия между участниками диалога (Манилием и Сципионом) была введена в повествование, чтобы подчеркнуть его самостоятельность — важную идею для концепции становления римского государственного устройства[156]. Важнейшие составляющие римской исключительности для Цицерона — большая роль практического опыта, обычаев предков и сенатского авторитета (auctoritas)[137][62]. Вследствие этого Сципион и его друзья, хотя и имели репутацию филэллинов, ставили мудрость предков (sapientia maiorum) выше образования по греческим образцам[156].

Космические параллели

Астрономическая иллюстрация к рукописи Макробия XII века, комментировавшего «сон Сципиона» Рассуждая о круговороте форм государственного устройства, Цицерон активно пользуется астрономической терминологией. Долгое время космическим аллюзиям не придавалось большого значения. В 2001 году Роберт Галлахер предположил, что отсылки к законам движения планет играли бо́льшее значение в трактате, нежели просто удачные метафоры. По его мнению, именно изучение астрономии повлияло на представления Цицерона о законах развития государств, что и выразилось в активном метафорическом использовании астрономических терминов для описания политической теории[157]. Параллели с космическими законами позволили исследователю полнее раскрыть роль «Сна Сципиона» в трактате (по его версии, это кульминация всего сочинения), а также объяснить упоминание планетария Архимеда[158][159]. Выводы Галлахера принял, в частности, профессор Университета Дьюка Джед Аткинс в монографии о политических взглядах Цицерона[126][131].

Связь с другими политическими сочинениями Цицерона Свои взгляды на идеальное государство Цицерон изложил не только в «О государстве», но и в более поздних трактатах «О законах» и «Об обязанностях».

Сочинение «О законах» было написано вскоре после «О государстве» — приблизительно в 52—51 годах до н. э. Сравнение, проведённое Цицероном между собой и Платоном, написавшим «Законы» после «Государства», считается неслучайным: допускается, что римский автор целенаправленно ориентировался на пример великого грека[160][161]. Параллели между двумя диалогами не исчерпываются их последовательностью — диалоги об идеальном государстве происходят в прошлом, а о законах — в современную эпоху. Существует предположение, что «О законах» по крайней мере частично основан на материалах, которые Цицерон планировал включить в изначальную версию «О государстве» из 9 книг[162]. Диалог «О законах», впрочем, остался незаконченным[163][164]. Цицерон в «О законах» развивал многие идеи, заложенные в «О государстве», однако между двумя ними есть и существенные различия. В более раннем сочинении Цицерон говорит об идеальном государственном устройстве абстрактно и расплывчато, а во втором трактате он более конкретен и детален[165].

Через несколько лет Цицерон вернулся к политической теории, написав трактат «Об обязанностях» (конец 44 года до н. э.). Этот трактат рассматривается как важное дополнение к двум уже опубликованным политическим сочинениям[166]. Оценивая его важность для политической философии, Энтони Лонг поставил этот трактат выше «О государстве» (англ. The De officiis, not the De re publica, is Cicero’s Republic)[167][6] и сравнил его роль с политическим завещанием[74]. Другой исследователь творчества Цицерона Алан Дуглас предположил, что «Об обязанностях» является самым влиятельным светским прозаическим произведением в истории (англ. It is arguable that De Officiis is the most influential secular prose work ever written)[168]. В нём Цицерон развил многие идеи, заложенные в «О государстве»[169]. В этом сочинении Цицерон активнее использовал философию стоиков не как источник взглядов на общество, а как средство для исследования этики и политики[170].

Некоторые политические идеи, изложенные Цицероном в «О государстве», имеют отголоски в других его работах. В частности, определения государства перекликаются с рассуждением о его сущности в «Парадоксах стоиков» и с панегириком законам в речи за Клуенция[171][172]. С некоторыми публичными выступлениями Цицерона перекликаются его идеи о праве как основе частной собственности[173].

Особенности стиля См. также: § Греческое влияние на форму трактата Цицерон тщательно обработал трактат «О государстве», придав ему возвышенную форму[174]. В сочинении встречаются устаревшие выражения, хотя автор, в отличие от некоторых современников, не был приверженцем искусственной архаизации[174]. Использование этих слов и выражений в трактатах «О государстве» и «О законах» обусловлено прежде всего действием диалога в прошлом, а также рассмотрением ряда исторических и правовых вопросов. В более поздних сочинениях Цицерона устаревших выражений меньше, и чаще встречаются неологизмы[175]. Распределение архаизмов в трактате неравномерно: во второй книге, где речь идёт преимущественно об истории формирования смешанной формы правления в Риме, архаизмов вдвое больше, чем в первой книге, где обсуждаются вопросы теории государственного устройства[176]. Цицерон пытался придать речам героев трактата колорит их времени, воссоздавая некоторые особенности разговорного языка этой эпохи[177]. Трактат имеет и другие стилистические особенности: в нём довольно много антитез по сравнению с другими философскими сочинениями этого автора[178]. Кроме того, Цицерон использует элементы устаревшей грамматики, всё ещё распространённой в официальных формулах и документах, но практически немыслимой в публичных выступлениях середины I века до н. э.[179]

Во всех философских работах Цицерона довольно много цитат из классических авторов (особенно из поэзии). В трактате «О государстве» две цитаты задают тон книгам — длинная цитата из Катона Старшего в начале книги II (возможно, пересказ) и стих Энния во введении к книге V («Древний уклад и мужи — вот римской державы опора»)[180]. Дважды Цицерон использует переводы фрагментов из сочинений Платона — из «Государства» и из «Тимея». При этом обе цитаты немного изменены и адаптированы к стилю трактата[181].

Оформление указаний на смену говорящего в трактате единообразное, но не одинаковое. Высказывание другого участника диалога обозначается словами «Потом Сципион сказал…» и другими подобными оборотами (inquit Africanus, hic Laelius, tum Philus, et Scipio, inquit ille). Эта особенность отличает трактат от сочинения «О законах», в котором использовалась схема, применявшаяся в античной драматургии — имя и двоеточие. В переводах «О государстве» на современные языки постоянно повторяющиеся обороты, как правило, опускаются[182].

Цицерон изобразил участников диалога не механическими выразителями различных идей, а придал им индивидуальные черты — например, Туберон склонен к философствованию, а Лелий рассуждает как практик[36].

Сохранность сочинения. Научное изучение. Влияние Рукописная традиция

Лист палимпсеста Codex Vat. Lat. 5757, восстановленный с помощью химических реактивов (текст «О государстве» записан крупным шрифтом в две колонки) Сочинение было хорошо известно в Риме вплоть до V века, после чего следы знакомства с полной версией трактата теряются[183]. С этого времени сочинение известно только по выдержкам у других авторов. Оставался известен текст «сна Сципиона», записанного и откомментированного Макробием[184]. В эпоху Возрождения гуманисты-антиквары разыскивали это сочинение Цицерона по монастырям и библиотекам не только в Западной Европе, но даже и в Польше[185]. В декабре 1819 года префект Ватиканской апостольской библиотеки Анджело Маи (Май) обнаружил, что рукопись codex Vaticanus Latinus 5757 является палимпсестом: поверх рукописи «О государстве» были записаны комментарии Августина Аврелия к псалмам 119—140 (Enarrationes in Psalmos). 23 декабря Маи написал римскому папе Пию VII об открытии нового сочинения Цицерона и об обнаружении ещё одного палимпсеста в рукописи codex Vaticanus Latinus 5750[186].

Очень древняя рукопись — по разным оценкам, она относится к IV[183] или V—VI векам[184], — была повторно использована в VII или начале VIII века переписчиками аббатства Боббио, которые не очень усердно стирали ранее написанный текст. На 151 листе содержались книги I и II (почти целиком), а также ряд фрагментов из книг III, IV и V[183][184][187][188]. Объём находки оценивается примерно в 1/3 или 1/4 изначального сочинения[184]. Текст трактата был записан двумя писцами (условно их называют A и B). A написал большую часть сохранившегося текста — первые две книги целиком и самое начало третьей книги; B переписывал третью книгу. Долгое время предполагалось, что по крайней мере часть пятой книги переписывал B, но в последнем издании Джонатана Пауэлла[en] различия в почерке послужили основанием для отнесения спорного листа палимпсеста к третьей книге[189]. Из-за особенностей повторного использования рукописи порядок листов изменился, что затрудняло восстановление оригинального текста. Большую помощь в реконструкции последовательности фрагментов оказали другие сочинения Августина, в частности, «О граде Божьем», в котором он часто цитирует «О государстве» Цицерона. Восстановить исходный текст помогали и выдержки из трактата в сочинениях других позднеантичных и раннесредневековых авторов (прежде всего Лактанция и Нония Марцелла)[188][184][190].

Анджело Маи имел опыт работы с палимпсестами в Милане и опубликовал несколько античных текстов, хотя уровень его филологических навыков считается скромным. Благодаря навыкам Маи обнаружение им палимпсеста с трактатом Цицерона считается не случайным. Монахи-переписчики аббатства святого Колумбана в Боббио были известны небрежной зачисткой античных пергаментов, благодаря чему среди созданных в этом скриптории рукописей много палимпсестов. Небольшая группа манускриптов из Боббио попала в Ватиканскую библиотеку в 1618 году по просьбе папы Павла V. В описи книг библиотеки они числились под номерами от 5748 до 5776, а поскольку поверх были записаны не очень ценные рукописи, то французы не вывезли их во время наполеоновской оккупации. Считается, что Маи был заинтересован в скорейшем продвижении по службе и потому немедленно занялся поиском палимпсестов по уже известному методу, используя сильные и эффективные химикаты[191].

«Сон Сципиона» сохранился в нескольких рукописях XI—XII веков:

Monacensis 14619, XII век (условное обозначение рукописи в изданиях трактата — E); Monacensis 6362, XI век (F); Mediceus, XI век (M); Parisinus 6371, XI век (P); Monacensis 14436, XI век (R); Monacensis 19471, XII век (T)[192]. Издания и переводы

Анджело Маи (Май) В 1822 году Анджело Маи впервые опубликовал полный текст трактата[193]. Отмечается, что его первые миланские публикации найденных античных источников были довольно небрежными, поскольку Маи, как и все его соотечественники в начале XIX века, имел весьма слабую филологическую подготовку. Качество изданного им текста «О государстве» значительно лучшее, что считают следствием нескольких факторов: во-первых, Маи был хорошо знаком с языком Цицерона; во-вторых, он накопил достаточно опыта подобных публикаций; в-третьих, большую помощь ему мог оказать известный историк Бартольд Георг Нибур, который работал в Риме и был знаком с Маи[191]. После editio princeps самое известное издание латинского текста «О государстве» выполнено под редакцией Конрата Циглера[de] для серии «Bibliotheca Teubneriana[en]» (выдержало несколько переизданий; в настоящее время признаётся «излишне осторожным»[194].). Другие важные издания — Джеймса Цетцеля[de] (неполное) и Джонатана Пауэлла[en][182].

Рецензируя неполное латинское издание Джеймса Цетцеля 1995 года, Пол Кейсер положительно оценил проделанную филологическую работу (текст Цетцеля отличается от стереотипного издания Циглера в прочтении 44 слов), отметив преимущественно филологический, а не философский характер комментариев, а также отсутствие критического аппарата[195]. Джонатан Пауэлл высоко оценил издание и счёл его главным недостатком не всегда очевидный характер выбора фрагментов для комментирования и печати — по его мнению, из-за некоторых пропусков невозможно составить полное впечатление о важнейших темах, затронутых Цицероном. Отличия от издания Циглера, замечает Пауэлл, в основном возвращают текст ближе к палимпсесту[196]. Полный перевод трактата на английский язык, выполненный Цетцелем в 1999 году, удостоился положительной оценки рецензента Брэда Инвуда, который поставил этот перевод выше Loeb Classical Library и вышедшего почти одновременно перевода Нила Радда[197].

В 2006 году Джонатан Пауэлл подготовил новое издание латинского текста. Пауэлл пересмотрел порядок некоторых фрагментов, восходящий ещё к editio princeps Маи и принятый Циглером. Например, один лист палимпсеста, ранее включавшийся в пятую книгу, британский исследователь перенёс в третью книгу, ориентируясь прежде всего на сходство почерка с листами, которые достоверно относятся к третьей книге. По-иному он расположил и выдержки из «Божественных установлений» Лактация в третьей книге трактата, а также предложил несколько других изменений в расположении фрагментов. Оценки его работы смешанные. Рецензент Уилл Ширин оценил стиль филологической работы Пауэлла как «традиционный, но не (или не обязательно) консервативный». Эмендации[de] Пауэлла он оценил как палеографически уместные и менее радикальные по сравнению с его пересмотром сложившегося порядка фрагментов[198]. Проделавший ранее схожую работу Джеймс Цетцель признаёт удачный характер многих эмендаций по сравнению с текстом Циглера (некоторые из них были предложены различными филологами), но приводит примеры, когда исправления, по его мнению, усложняют понимание текста, а иногда и идут во вред. Отдельной претензией Цетцеля стала расстановка знаков препинания в латинский текст: он сравнивает обилие запятых с «нашествием саранчи». Не соглашается американский филолог и с обоснованностью переноса фрагмента пятой книги в третью своим британским коллегой, хотя и признаёт невозможность её надёжной локализации. В целом он признаёт издание Пауэлла ценным дополнением к другим существующим[194].

Трактат переведён на многие языки. На русский язык переводился дважды — в 1928 (Б. П. Яблонко) и 1966 годах в серии «Литературные памятники» (В. О. Горенштейн).

Научное изучение

Сергей Утченко «О государстве» часто привлекается в качестве важного источника по истории политической мысли Древнего Рима.

Предметом исследований трактат становился довольно часто. Из-за разнородной тематики книг сочинения затрагиваемые вопросы изучаются в различных работах. Важнейшим исследованием о взаимосвязи первой книги «О государстве» с Полибием считается «Теория смешанной конституции в античности» Курта фон Фрица. Существенный вклад в изучение проблемы внесли Фрэнк Уолбэнк, Дэвид Хам, Джон Норт[199]. Раздел, посвящённый Цицерону в исследовании Фрица, несмотря на высокие отзывы работы в целом, иногда считается наименее ценным и наиболее противоречивым[200]. Попытка Фрица реконструировать несохранившиеся части «Истории» Полибия через Цицерона не была уникальной — долгое время анализ смешанной конституции Цицероном признавался вторичным, и исследователи невысоко оценивали его концепцию[201].

В 1977 году вышла в свет монография Сергея Утченко «Политические учения Древнего Рима», одним из важнейших источников для которой был трактат «О государстве». В 1988 году издательство Калифорнийского университета выпустило монографию Нила Вуд «Социальная и политическая мысль Цицерона». Рецензент Аллен Уорд высоко оценил стремление автора показать ключевую роль политических трактатов Цицерона в подготовке современной политической мысли. Вместе с тем, по мнению рецензента, марксистские взгляды автора наложили отпечаток на не всегда корректное видение политической ситуации в Римской республике[202]. Джеймс Джексон Барлоу положительно оценил работу Вуда, особенно подчеркнув стремление автора показать влияние политических идей Цицерона на новоевропейскую мысль и решительный отход от представления о вторичности Цицерона как философа. При этом он также отметил, что автору не удалось доказать, что свои настоящие взгляды Цицерон изложил в политических трактатах, а не в публичных выступлениях или письмах[203].

В 2013 году Джед Аткинс опубликовал монографию «Цицерон о политике и пределах разума: республика и законы», основанную на его докторской диссертации, защищённой в Кембриджском университете четырьмя годами ранее. Рецензент Кэтрин Стил высоко оценила эту работу, охарактеризовав её как «элегантный и тщательный анализ» политических взглядов Цицерона. Аткинс рассмотрел «О государстве» как своеобразный пролог «О законах», и его оценка диалогов как серьёзного вклада в развитие политической философии признаётся успешной. В числе достоинств работы британская исследовательница отмечает рассмотрение философии Цицерона за рамками изучения различий во взглядах с классиками греческой философии, предложение обоснованных решений некоторых проблем и доказательство зарождения концепции справедливой революции в «О государстве» (право народа на свержение тирана традиционно связывают с другим трактатом Цицерона — «О законах»). Стил оценивает заключение как довольно догматическое и сожалеет, что автор не остановился подробнее на связях его политических трактатов с идеями в окружении Цицерона и с его собственными взглядами, изложенными в других сочинениях[204].

В 2017 году в серии «Klassiker Auslegen» вышел сборник статей («коллективный комментарий»), посвящённый различным проблемам трактатов «О государстве» и «О законах». Статьи, посвящённые различным аспектам трактовки «О государстве», написали Терезе Фурер, Рене Брауэр, Йорн Мюллер, Отфрид Хёффе, Филипп Брюлльманн и Эрнст Шмидт.

Влияние трактата

Витторе Карпаччо. Фрагмент картины «Видение святого Августина» (1502, Скуола ди Сан-Джорджо дельи Скяьвони[en], Венеция) Трактат Цицерона пользовался большой популярностью и сразу после публикации, и в эпоху Римской империи. Его читали, в частности, Сенека (цитирует этот трактат трижды в «Нравственных письмах к Луцилию»), Плиний Старший (две цитаты в «Естественной истории»), Авл Геллий (три цитаты в «Аттических ночах»)[190]. Карлос Норенья замечает, что рассуждения Тита Ливия о свободе и монархии перекликаются с выводами Цицерона в «О государстве» и «Об обязанностях»[205]. Влиятельной оказалась и сама форма сочинения: «О государстве» и риторический трактат «Об ораторе» стали одними из первых философских диалогов в латинской литературе, наряду с сочинениями правоведа Марка Юния Брута и энциклопедиста Марка Теренция Варрона[206]. Гульельмо Ферреро развил идею о намерении Октавиана Августа восстановить Римскую республику по модели, изложенной в «О государстве». Почти одновременно Эдуард Мейер предположил, что «О государстве» было теоретическим обоснованием «принципата» Гнея Помпея Великого[149]. Иную точку зрения высказывал, например, Сергей Утченко: по его словам, Цицерон «оказывается невольным идеологическим предтечей принципата, а отнюдь не сознательным апологетом новой формы правления»[207].

Августин Аврелий отталкивается от определения государства Цицероном, создавая собственное[208]. При этом Августин читал полную версию трактата, поскольку он однажды ссылается на фрагмент, отсутствующий в обнаруженном палимпсесте[209]. Одна цитата из третьей книги трактата имеется в «Этимологиях» Исидора Севильского[190][210].

В Средние века и Новое время были доступны только «сон Сципиона» и основные идеи трактата, сохранённые позднеантичными авторами. Александр Поуп сделал строку из «сна Сципиона» эпиграфом к «Письму к Арбетноту»[211]. В 1798 году Жозеф Бернарди[fr] попытался реконструировать текст трактата по сохранившимся фрагментам[212].

В январе 1820 года вдохновлённый известиями об открытии текста «О государстве» Джакомо Леопарди написал канцону «К Анджело Маи» (Ad Angelo Mai). Леопарди рассматривал находку как подтверждение великого прошлого Италии, которое поможет возрождению страны[213]. Из-за романтических аллюзий на современную ситуацию в Италии публикация этого стихотворения в Ломбардии была запрещена австрийской администрацией[214]. Editio princeps Маи было встречено осторожно: Пьетро Джордани[en] и его друг Джузеппе Монтани посмеялись над посвящением издания Пию VII и сравнением римского папы с Цицероном[215], а многие европейские интеллектуалы были разочарованы отсутствием новизны в содержании трактата, хотя и признавали его изящество[216].

Идея Цицерона о взаимном уравновешивании (система сдержек и противовесов) оказала определённое влияние на развитие конституционных идей[217]. Впрочем, как замечает Джеймс Цетцель, трактат был обнаружен слишком поздно, чтобы оказать существенное влияние на политическую мысль, — в Европе XIX века началось увлечение Цезарем и монархическими идеями[218]. В 1930-е годы в Германии некоторые нацистские пропагандисты трактовали рассуждения Цицерона об идеальном государственном деятеле как проявление потребности в сильном харизматичном лидере[150].

Комментарии и цитаты Комментарии ↑ Показывать компактно Впрочем, допускается, что Цицерон использовал автобиографию Рутилия Руфа (одного из участников вымышленного диалога) для разработки концепции диалога и заимствования некоторых деталей[37]. Незадолго до трактата «О государстве» Цицерон уже писал трактат, действие которого разворачивалось незадолго до смерти главного героя — «Об ораторе»[44]. Сергей Утченко подчёркивает, что в самых явных чертах внешнего сходства политических трактатов греческого и римского авторов кроются и существенные различия. Так, у Платона действие диалога происходит в доме негражданина, у Цицерона — в доме самого могущественного римлянина; герои Платона собрались на празднике иноземной (фракийской) богини, а кружок Сципиона отмечал старо-римские Латинские празднества; Платон завершает сочинение откровением очнувшегося от смерти, Цицерон использует более правдоподобное обстоятельство — сновидение[45][46]. Цицерон хорошо знал диалектический метод постижения истины и использовал его в ряде сочинений, но «О государстве» и «О законах» обычно называются в числе исключений[50]. В переводах трактата Цицерона на русский язык и в современной научной литературе res publica переводится как «государство», в англоязычных переводах и исследованиях — state (государство), republic (республика), но чаще всего — commonwealth (содружество). При этом Джеймс Цетцель замечает, что в английском языке последний термин особенно удобен из-за «отсутствия современной специфичности» (its very lack of modern specificity makes it useful). При этом, по его замечанию, под commonwealth следует понимать не наднациональную организацию (Британское Содружество), а образование наподобие Содружества Массачусетса или Содружества Виргинии[92]. Некоторые правоведы отрицают возможность применения термина «государство» к античным гражданским общинам из-за иного характера древней политической организации по сравнению с современными образцами, несмотря на преемственность между античными и современными определениями государства. Вера Дементьева отмечает существование разных подходов к применению понятия «государство» к Римской республике и греческим полисам: в испанской и итальянской историографии распространена точка зрения об анахроничности термина «государство», как и среди немецких правоведов, однако среди немецких историков античности он прочно закрепился. На современное состояние русскоязычной традиции повлияла международная дискуссия о характере древней государственности на страницах журнала «Вестник древней истории» в 1989—1990 годах[93]. В специальных исследованиях распространено использование оригинальных терминов res publica и civitas. Этимологическая связь между populus и publicus не является общепризнанной в филологии. Её признают Альфред Эрну и Антуан Мейе, основываясь на эпиграфическом материале (poplicod, poplice, poplicus)[96]. Однако Михель де Ваан[en] связывает происхождение publicus с pubes, отрицая прямую связь с populus на основании наличия долгого «ū», которое не могло возникнуть при происхождении от протоиталийского *poplo-[97]. В римском частном праве в I веке до н. э. res publicae, «общественные вещи» (государственная собственность), противопоставлялись res privatae, «вещам частным» (частной собственности)[101]. В переводе В. О. Горенштейна и coetus, и societas переданы как «соединение». По мнению Рене Брауэра, указание на societas позволяет Цицерону лучше показать государство как имущество группы людей, образовавших общество наподобие коммерческого[102]. В понятийном аппарате древнегреческих мыслителей форма внутренней организации государства обозначалась словом «πολιτεία» [politeia][105], хотя оно использовалось и в более широком значении — в частности, как политическая культура государства[106]. Аристид Доватур перевёл этот термин в «Политике» Аристотеля как «вид государственного устройства». Поскольку в середине I века до н. э. латинские эквиваленты для греческих терминов ещё не сложились, Цицерон обычно использует обороты «forma rei publicae» и «forma civitatis» в этом значении греческого термина; при этом Джед Аткинс настаивает, что «forma» у Цицерона не является отсылкой к философии Платона[105]. Римский автор также применяет синонимичные обороты «genus rei publicae» и «status rei publicae» (буквально «род государства» и «состояние государства» соответственно; все эти обороты переведены на русский язык как «вид государственного устройства» и «государственное устройство»). В научной литературе используются также термины «конституция» и «форма правления»[107][108][109]. В переводе В. О. Горенштейна на русский язык используются другие термины: «…царь оказывается властелином, оптиматы кликой, народ изменчивой толпой». Сципион не только приводит рациональные аргументы в поддержку монархии, но и призывает «свидетелей» (Юпитера и Ромула), как если бы это было судебное состязание[120][121]. Используемая Цицероном терминология для обозначения изменений форм государственного устройства (conversio, orbis) заимствована из античной астрономии (см. раздел «#Космические параллели») и нередко переводится неологизмом «революция»[125][126][127]. Temperatio — надлежащее смешение, правильное соотношение; правильное устройство. Аргументом в поддержку заимствования этой идеи у Полибия Сергей Утченко называет её озвучивание устами Сципиона Эмилиана, лично знакомого с греческим автором[110]. Эндрю Линтотт замечает, что Цицерон, во-первых, достоверно не знал о дискуссиях в сципионовском кружке, а во-вторых, не ставил целью исторически точно реконструировать взгляды Сципиона[23]. Цицерон допускал, что идеально устроенное государство может пасть из-за серьёзных ошибок правителей[134]. По версии Цицерона, основание Рима произошло в 751[135] или 750 году до н. э., а не в 753 году до н. э.[цитата 14] Compensatio (conpensatio) — возмещение, компенсация; вознаграждение, уравнивание, уравновешивание; взаимное погашение обязательств. Цитаты ↑ Показывать компактно Цицерон. О государстве, I, 39: «Государство есть достояние народа, а народ не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов» (здесь и далее трактат «О государстве» цитируется в переводе В. О. Горенштейна). Оригинал: «Est igitur… res publica res populi, populus autem non omnis hominum coetus quoquo modo congregatus, sed coetus multitudinis iuris consensu et utilitatis communione sociatus». Цицерон. О государстве, I, 45: «Поэтому я и считаю заслуживающим наибольшего одобрения, так сказать, четвёртый вид государственного устройства, так как он образован путём равномерного смешения трёх его видов, названных мною ранее». Цицерон. О государстве, II, 5: «Что касается места для города, которое каждый, пытающийся создать долговечное государство, должен намечать весьма осмотрительно, то Ромул выбрал его необычайно удачно». Цицерон. О государстве, II, 15: «Совершив это [создание сената], Ромул прежде всего понял и признал правильным то же самое, что несколько ранее в Спарте понял Ликург: посредством единоличного империя и царской власти можно лучше повелевать и править государствами в том случае, когда к этому виду власти присоединяется авторитет всех лучших граждан». Цицерон. О государстве, II, 24: «…наши предки, хотя они были тогда дики, поняли, что следует требовать царской доблести и мудрости, а не царского происхождения». Цицерон. О государстве, II, 64-65: [Туберон]: «…Но я всё же не узнал из твоих слов, какими порядками, какими обычаями или, лучше, какими законами можем мы сохранить то самое государство, которое ты превозносишь. [Сципион]: Я думаю, Туберон, мы вскоре найдем более подходящий случай для подробного рассмотрения вопроса о том, как создают и сохраняют государства…». Цицерон. О государстве, V, 23: «Если отдалённые поколения пожелают передать своим потомкам славу, полученную каждым из нас от отцов, то всё-таки, вследствие потопов и сгорания земли (а это неминуемо происходит в определённое время), мы не можем достигнуть, не говорю уже — вечной, нет — даже продолжительной славы». Цицерон. Письма к брату Квинту, II, 12, 1: «Пишу сочинение под названием „Государство“, о котором я сообщал тебе (Scribebam illa quae dixeram πολιτικά, spissum sane opus et operosum); оно подвигается медленно и с большим трудом. Но если оно будет соответствовать моим ожиданиям, то мой труд оправдается; если нет, брошу его в это самое море, на которое я смотрю во время работы, и приступлю к другим сочинениям, так как не могу оставаться без дела» (пер. В. О. Горенштейна). Цицерон. Письма к Аттику, IV, 16, 2: «Варрон, о котором ты пишешь мне, будет упомянут в каком-нибудь месте, если только найдётся место. Но ты знаешь, в каком роде мои диалоги; как в диалогах „Об ораторе“, которые ты превозносишь до небес, так и здесь оказалось невозможным, чтобы рассуждающие упоминали о ком-либо, кроме тех, кто был известен им или о ком они слыхали. Начатое мной рассуждение о государстве я веду от имени Африканского, Фила, Лелия и Манилия. К ним я присоединил молодых людей Квинта Туберона, Публия Рутилия, двоих зятьёв Лелия — Сцеволу и Фанния. Поэтому, раз я пишу вступление к каждой книге, как Аристотель в сочинениях, которые он называет эксотерическими, то я и хотел что-нибудь придумать, чтобы не без основания назвать его имя: понимаю, что это угодно тебе. О, если бы только я мог довести до конца начатое! Тебе вполне ясно, что я взялся за обширный предмет, важный и требующий очень большого досуга, — а его мне очень недостает». Цицерон. Письма к брату Квинту, III, 5 (6), 1: «Ты спрашиваешь, как обстоит у меня дело с теми книгами, которые я начал писать, будучи в кумской усадьбе; не прекращал и не прекращаю работы, но уже не раз изменял весь замысел и построение сочинения. Я уже написал две книги, в которых излагается беседа между Африканским (незадолго до его смерти) и Лелием, Филом, Манилием, Квинтом Тубероном, Публием Рутилием и зятьями Лелия Фаннием и Сцеволой, происходившая во время девятидневных празднеств в консульство Тудитана и Аквилия, — беседа, распределённая на девять дней и книг, о наилучшем государственном устройстве и наилучшем гражданине (произведение создавалось действительно отличное, а высокое достоинство участников придавало их высказываниям значительный вес)». Цицерон. О дивинации, II, 3: «К названным книгам следует ещё причислить шесть книг „О государстве“, они были написаны мною в ту пору, когда я ещё держал в руках кормило управления республикой, и в них исследуется важный вопрос, имеющий прямое отношение к философии, вопрос, которым много занимались Платон и Аристотель, Теофраст и всё семейство перипатетиков» (пер. М. И. Рижского). Цицерон. О государстве, I, 37: «…ибо надеюсь, что сказанное тобою будет для нас гораздо полезнее, чем всё, написанное греками». Цицерон. О государстве, I, 42: «И вот, когда верховная власть находится в руках у одного человека, мы называем этого одного царём, а такое государственное устройство — царской властью. Когда она находится в руках у выборных, то говорят, что эта гражданская община управляется волей оптиматов. Народной же (ведь её так и называют) является такая община, в которой все находится в руках народа». Оригинал — «Quare cum penes unum est omnium summa rerum, regem illum unum vocamus, et regnum eius rei publicae statum. Cum autem est penes delectos, tum illa civitas optimatium arbitrio regi dicitur. Illa autem est civitas popularis — sic enim appellant, — in qua in populo sunt omnia» Цицерон. О государстве, II, 18: «В самом деле, если Рим, как возможно установить на основании летописей греков, был основан во втором году седьмой олимпиады…». Цицерон. О государстве, I, 69: «Ибо желательно, чтобы в государстве было нечто выдающееся и царственное, чтобы одна часть власти была уделена и вручена авторитету первенствующих людей, а некоторые дела были предоставлены суждению и воле народа». Цицерон. О государстве, I, 53: «…когда людям, занимающим высшее, и людям, занимающим низшее положение, — а они неминуемо бывают среди каждого народа — оказывается одинаковый почет, то само равенство в высшей степени несправедливо».


5.03.2019 14:01 историк

«Дре́вняя росси́йская вивлио́фика»[Прим. 1] (рус. дореф. Древняя россійская вивліоѳика)[Прим. 2] — многотомное издание древнерусских исторических источников, предпринятое Н. И. Новиковым. Печаталось как библиотека-серия, распространяемая выпусками по типу периодического издания.

Материалы для издания Н. И. Новиков черпал из частных, церковных, а также государственных древлехранилищ, доступ к которым был открыт ему императрицей Екатериной II в 1773 году. Много материалов предоставили Н. Н. Бантыш-Каменский, Г. Ф. Миллер, М. М. Щербатов и другие, а также и сама Екатерина II, поддержавшая издание «Вивлиофики» субсидиями[3]. В серии публиковались материалы XIII—XVII веков, в частности, новгородские грамоты, духовные завещания князей, родословные, описания путешествий в разные страны и другое. Впервые была опубликована «сказка» (указ) царя Алексея Михайловича от 1672 года о Степане Разине, подробно излагающая ход разинского восстания. В последних томах увеличилось количество исторических и историко-географических описаний: о старинных чинах и приказах, о Симбирской губернии, Перми, Иркутском наместничестве, о землях Войска Донского, Нерчинских рудниках и др. «Вивлиофика» стала первым объёмным изданием древнерусских актов и до их новых научных изданий в XX веке была совершенно незаменимым инструментом историка древнерусского государства[4].

Первое издание библиотеки-серии в 10 частях (28 книжках in octavo) было осуществлено в 1773—1775 годах в Петербурге, но по ряду причин прервалось; подписчикам так и не были высланы два последних выпуска. После того, как Н. И. Новиков занял пост директора Московской университетской типографии, в 1788—1791 годах серия была расширена до 20 частей. Во втором издании публикуемые документы были упорядочены по предметам и хронологии (внутри каждого выпуска), хотя при этом отсутствовали комментарии и указатель, что вызывало нарекания археографов начала XIX века.

В 1890-е годы «Древняя российская вивлиофика» была перепечатана земской публичной библиотекой города Мышкина Ярославской губернии[4].

Содержание 1 Предыстория. Концепция издания 1.1 «Вивлиофика» и западное Просвещение 1.2 Исторические воззрения Н. И. Новикова 1.3 «Древняя российская вивлиофика» в контексте новиковского творчества 2 История 2.1 Первое издание: 1773—1775 годы 2.2 Второе издание: 1782—1791 годы 3 Источниковедческие принципы «Древней российской вивлиофики» 3.1 Археография 3.2 Источники рукописных материалов 3.2.1 Государственные библиотеки и архивы 3.2.2 Частные архивы и книжные собрания 3.3 Текстология 3.3.1 Издание новгородских грамот 3.3.2 Издание «Синодика» 4 Содержательные особенности 4.1 Публикация исторических источников 4.2 Научно-справочные материалы 5 «Древняя российская вивлиофика» в историографии 5.1 Критика 5.2 «Вивлиофика» и Карамзин 5.3 Спорные моменты 5.4 Память 6 Издания 7 См. также 8 Комментарии 9 Примечания 10 Литература 11 Ссылки Предыстория. Концепция издания

Портрет Н. И. Новикова, выполненный неизвестным художником. Выставка «Национальная портретная галерея», 2012 «Вивлиофика» и западное Просвещение В западных исследованиях творчества Н. И. Новикова особый акцент делается на роли аббата Отроша в издании «Вивлиофики». В объёмном «Путешествии в Сибирь» Отроша русские изображались как варвары, которые никогда не смогут принять плодов Просвещения. Этот взгляд широко распространился в Европе 1760—1770-х годов, а также во франкофильских кругах российского дворянства. Даже Жан-Жак Руссо посвятил этой теме рассуждение в трактате «Об общественном договоре», в котором в крайне отрицательных тонах описал реформы Петра Великого. В частности, Руссо назвал его «гением подражания» и утверждал, что Пётр не понимал потребностей своего народа, ибо начал цивилизовать русских, в то время как те нуждались в дисциплине[5]. Подобные теории убеждали европейских интеллектуалов и политиков в бесперспективности модернизации России и её неспособности встать вровень с нациями Запада. Новиков, занимаясь работой в Уложенной комиссии, а затем обратившись к истории России по первоисточникам (и публикуя в своих журналах дидактические материалы по европейской истории), пришёл к выводу, что русским присущи добродетели, не замеченные Отрошем. Принимая всё лучшее, что может предоставить Европа, Новиков стремился поощрять исконно российские добродетели[6].

По Новикову, одной из важнейших добродетелей россиян были простота и умеренность, что он пытался доказать на экономическом материале. Россия продавала сырьё — посконь, сало, кожи и меха, при этом импортируя кружева, шёлковые ленты и чулки, которые были не нужны и непрактичны в русском климате. Изучение допетровской Руси только укрепило его в мысли, что эрозия ценностей и исчезновение добродетели происходят от слепого подражания Западу[7]. Это утверждение основывалось на тезисе Руссо о неразрывности нравов и культуры, иными словами, для российских франкофилов XVIII века отказ от европейских ценностей был равнозначен возрождению старомосковского «варварства». Новиков потратил много сил на изобретение инвектив на этот и подобные ему тезисы в журнале «Кошелёк», который издавал параллельно «Вивлиофике» в 1774 году. Попытка обоснования тезиса, что добродетели и нравы фундаментальны и универсальны в своей основе, привела Новикова в 1775 году к вступлению в масонскую ложу[8].

Исторические воззрения Н. И. Новикова Исторические взгляды Н. И. Новикова являлись органичной частью его мировоззрения как одного из крупнейших представителей дворянского Просвещения в России XVIII века. Важным средством «исправления нравов» он считал изучение истории родной страны — «отечествоведение». На примере древнерусских добродетелей, «деяний знаменитых наших предков» предполагалось осуществлять нравственно-патриотическое воспитание народа[9]. Издание «Древней российской вивлиофики», с одной стороны, было частью новиковской просветительской программы, выраженной в издании сатирических журналов, с другой — знаменовало новый этап в его развитии как личности и учёного[10]. Подсчитано, что около 8 % всех изданных типографией Новикова книг были исторического содержания (включая публикации Г. Миллера, М. Щербатова, перевод «Древней и новой истории» аббата Милло[fr] и «Деяния Петра Великого» Голикова)[11].

Согласно Л. А. Дербову, несмотря на то, что в сочинениях Новикова отсутствует систематическое изложение русской истории, направление и проблематика его исторических интересов могут быть реконструированы[12]. Разделяя масонские взгляды, Н. И. Новиков особое внимание уделял изучению быта и нравов, которые в просвещенческом понимании определяли и обусловливали все направления общественной жизни. Изначально он придерживался теории древнерусской добродетели, за которой в XVIII веке последовала «порча нравов». На втором месте в системе его взглядов стояли вопросы государственного строя России, организации государственного аппарата, иерархии «старинных чинов». Именно этот вопрос определял структуру и содержание «Древней российской вивлиофики»[13]. Из социальных проблем мыслителя более всего интересовало взаимное положение и отношения дворянства и крестьянства. Опубликованные в «Вивлиофике» документы по истории дворянства главным образом состояли из генеалогий и владельческих прав дворянских родов. История крестьянства интересовала Новикова в связи с поисками путей справедливого урегулирования отношений между помещиками и крестьянами. Отвергая извечность крепостного права, Николай Иванович пытался понять его происхождение и характер[14].

«Древняя российская вивлиофика» в контексте новиковского творчества

Разворот журнала «Трутень» В 1772 году Новиков опубликовал «Опыт исторического словаря о российских писателях» — крупную авторскую работу, в которой была предпринята попытка освещения истории русской литературы и культуры вообще от первых летописцев до Татищева и Ломоносова. Словарь также выпускался как периодическое издание; при этом много исторических экскурсов содержалось в предыдущих изданиях Новикова — «Трутне» и «Живописце», а также в газете «Московские ведомости»[15]. «Вивлиофика» полностью вписана в этот контекст, её многое роднит и с «Опытом словаря», и с журналами, но многое и отличает. Согласно А. И. Незеленову, Новиков вернулся к идеалу, который был заявлен в «Трутне», — «начертание нравов и обычаев наших предков», резко противопоставленных западной культуре[16]. Издание исторических источников позволяло соединить идеалы просвещения и патриотического воспитания; это издатель объявлял своим гражданским долгом. Как и при издании «Трутня», Новиков не скрывал предубеждения по отношению к Франции, хотя это не означало безусловного предпочтения всего российского. В предисловии к первому выпуску «Вивлиофики» Н. Новиков заявил:

Полезно знать нравы, обычаи и обряды древних чужеземных народов, но гораздо полезнее иметь сведения о своих прародителях; похвально любить и отдавать справедливость достоинствам иностранным, но стыдно презирать соотечественников, а ещё паче и гнушаться оными[17].

В предисловии ко второму изданию 1788—1791 годов Новиков также выдвигал просветительскую программу. Его главной целью являлась пропаганда родной старины, совмещённая с занимательностью: «…доставить любезным соотечественникам… приятное, а вместе нужное и полезное чтение»[18].

По мнению Г. Н. Моисеевой, идея многотомного издания древнерусских исторических и литературных памятников возникла у Н. И. Новикова не случайно и диктовалась в первую очередь системой его личных воззрений и объективных потребностей русской гуманитарной науки, отрефлексированных уже в 1730-х годах В. Н. Татищевым[19]. Татищев первым озвучил и идею публикации первоисточников, «древних законов, духовных великих князей, некоторых старинных грамот и актов русских церковных соборов». Далее М. В. Ломоносов, готовя к печати Кёнигсбергскую летопись, присвоил изданию заглавие «Библиотека российская историческая, содержащая древние летописи и всякие записки, способствующие к объяснению истории и географии российской древних и смежных времен», предполагая опубликовать несколько частей. Название и цель «Вивлиофики», таким образом, несомненно перекликались с замыслами и Татищева, и Ломоносова. Сверхзадачей Новикова-патриота было утверждение в сознании образованной публики мысли о том, что Россия и до времён Петра Великого обладала развитой культурой[20].

История Первое издание: 1773—1775 годы

Часть VIII первого издания «Древней российской вивлиофики», 1775 Николай Иванович Новиков к 1773 году отлично представлял сложности, связанные с выводом на рынок многотомных сочинений исторического содержания. Весной предыдущего года он выкупил у Академической типографии три четверти тиража «Опыта исторического словаря о российских писателях», а оставшиеся на складе 139 экземпляров так и не разошлись в течение 12 лет, пока не удалось погасить старой задолженности[21]. Поэтому, приступая к изданию сочинений по истории России и публикации первоисточников, Новиков объявил на «Древнюю российскую вивлиофику» предварительную подписку. «Господам пренумератам» были обещаны немалые льготы: стоимость подписки на 1773 год была объявлена в 4 рубля (выпуски обещались на «любской» бумаге). Это означало скидку с розничной цены в размере 40 копеек за выпуск; при этом розничная цена в 4—5 раз превосходила себестоимость. Однако в 1774 году подписная цена существенно возросла: было объявлено, что годовой выпуск на александрийской бумаге будет стоить 8 рублей, на любекской — 6 рублей, а на простой — 4 рубля 80 копеек. При этом годовой комплект на простой бумаге в розничной продаже стоил 6 рублей (на хорошей бумаге в продажу «Вивлиофику» не выпускали). 5 ноября 1773 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 89) Новиков объявил, что из-за убыточного года отменяет помесячный выпуск и начинает ежеквартальный «по окончанию каждой части, из трёх месяцев состоящей»[22].

Среди подписчиков «Вивлиофики» были едва ли не все главные представители русской культуры середины и второй половины XVIII века: Г. Миллер и М. М. Щербатов, В. Е. Адодуров и Г. Н. Теплов, соратники и друзья Новикова — М. М. Херасков и И. П. Елагин; А. Н. Радищев, А. М. Кутузов, В. И. Майков, И. А. Дмитревский, А. В. Храповицкий, А. А. Ржевский, В. И. Баженов и совсем молодой тогда Ф. В. Каржавин. Именно представители «учёной республики» на первых порах более всего поддерживали замыслы издателя[23]. Увлечение Новикова историей вызвало также интерес и одобрение со стороны императрицы Екатерины II; более того, без высочайшего покровительства проект «Вивлиофики» не удалось бы довести до конца. Уже в 1779 году (когда ещё не было начато второе издание) придворный переводчик Б. Ф. Арндт жаловался Миллеру, что, если бы издаваемый им «Sankt Peterburgisches Journal» «имел хотя бы толику средств, которые были отпущены Новикову», можно было бы сделать много полезного для науки[24]. Императрица, с одной стороны, отлично представляла сложности и расходы при составлении антологии первоисточников, подобной «Древней российской вивлиофике», с другой — весьма одобрила отказ издателя от сатиры. Поэтому Н. И. Новиков был допущен в узкий круг приближённых императрицы, приглашался на эрмитажные собрания; ему был открыт доступ в государственные архивы. Екатерина II лично подписалась на 10 экземпляров «Вивлиофики» и распорядилась перечислить издателю 1000 рублей из «кабинетских средств», а 1 января 1774 года передала ещё 200 голландских червонцев[25]. Впрочем, эта сумма не была очень велика, поскольку только три выпуска за февраль — апрель 1773 года обошлись в 347 рублей 22 копейки[26]. О монаршем благоволении свидетельствует и дружеское послание в ответ на пышное посвящение императрице в «Вивлиофике» (орфография подлинника):

Левицкий Д. Г. Екатерина II — законодательница в храме богини Правосудия. 1783. Холст, масло. 261 × 201 см. Государственный Русский музей Мой совет есть, если Автор мне приписать хочет своё издание, то вымарать из тителя всё то, что свету показаться может ласкательство, я подчеркнула на титуля всё излишество[24]. Пример государыни привёл в число «пренумератов» высшую политическую элиту Российской империи: Г. А. Потёмкина, Г. Г. Орлова (он тоже подписался на 10 экземпляров), П. Б. Шереметева, К. Г. Разумовского, А. Р. и Р. И. Воронцовых. В первый год среди подписчиков были и представители духовенства (архиепископ Московский и Тверской Платон; Псковский — Иннокентий, Крутицкий — Самуил; ректор Славяно-греко-латинской академии Феофилакт), чиновничества и купечества (в том числе из Ростова, Ревеля и даже с Урала). В числе подписчиков был даже крестьянин Холмогорского уезда Алексей Банин. В общей сложности в первый год издания насчитывалось 198 подписчиков, которым было разослано 246 экземпляров «Вивлиофики»[27][28]. А. Говоров приводит более точные цифры. Поскольку подписка была возможна только в столичных городах — Санкт-Петербурге и Москве, это накладывало отпечаток на половозрастные и сословные особенности заказчиков. Например, основную массу пренумератов составляли государственные служащие V—XIV классов «Табели о рангах», тогда как представителей духовенства было всего 5 человек, купцов шестеро и шестеро женщин (чей социальный круг не оговаривался). Из 198 пренумератов вне Москвы и Петербурга проживало всего 5 человек (2,5 %). Петербуржцев было вдвое больше, чем москвичей (соответственно, 124 и 62,4 % против 69 и 34,9 %)[29].

Первоначальный тираж составлял 1200 экземпляров[30]. Начиная с июльского выпуска 1773 года, тираж был сокращён на 100 экземпляров. Отчасти это было вызвано разочарованием читающей публики: вместо древнеправославной утопии из подлинных грамот и сказаний представали практически те же пороки сословного общества, что и в современности. Специалисты из Московского университета обвиняли Новикова в дилетантизме, а фрондирующей молодёжи в «Вивлиофике» не хватало политической остроты и публицистичности. Разночинцы, на которых Новиков возлагал большие надежды как на покупателей и основную читательскую аудиторию, изданием не заинтересовались[28]. Тираж падал беспрерывно: к 1774 году осталось лишь 133 «пренумерата» (166 экземпляров), и это при том, что императрица (по ходатайству Г. В. Козицкого) 27 сентября 1774 года ассигновала на издание «Вивлиофики» ещё 600 рублей[31]. К 1775 году подписная плата возросла ещё на 20 % и составила 12 рублей — на александрийской бумаге, 9 рублей — на любекской, и 7 рублей 50 копеек — на простой (9 рублей в розничной продаже). 14 октября 1774 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 82) издатель объявил, что сокращает периодичность ещё в два раза[32].

К 1775 году у Новикова осталось всего 57 подписчиков, которым требовалось 77 экземпляров «Вивлиофики». Правительственные дотации прекратились в связи с отъездом двора в Москву (на подписание Кучук-кайнарджийского мира). В марте издатель писал Г. Козицкому, что «не знает, как окончить вивлиофику на нынешний год». К концу 1775 года издание было прекращено, причём подписчики не получили двух последних выпусков, которых вышло 4 вместо шести (то есть части 7—10)[33][34]. Есть основания полагать, что прекращение издания каким-то образом связано и с пугачёвским восстанием. Косвенно о том же свидетельствует и неудача с параллельным новиковским изданием — «Сокровищами российских древностей»[35].

Второе издание: 1782—1791 годы

Титульный лист второго издания. 1788 Н. И. Новиков неустанно продолжал выявление новых документальных материалов, занимаясь также их расположением в хронологическом и тематическом порядке. В 1782 году удалось перепечатать (без разделения на месяцы) две первые части «Вивлиофики». Переиздание объёмного собрания исторических первоисточников в столь короткий срок оказалось делом необычным, что свидетельствовало о возросшем интересе публики к отечественной истории. Наконец, между 1788—1791 годами Новиков решился осуществить второе издание, которое было сильно улучшено и значительно увеличено в объёме[33]. Тираж его также составлял 1200 экземпляров[36].

Финансирование второго издания осуществлялось прежним образом: между 27 ноября 1787 и 19 января 1788 года в «Московских ведомостях» несколько раз печатались рекламные объявления, из которых следовало, что стоимость подписки на издание без переплёта будет составлять 10 рублей в год в Москве и 11 рублей — за её пределами. Издание было анонсировано с января 1788 года, причём к 1790 году стоимость возросла до 12 рублей в Москве и до 14 рублей 40 копеек за её пределами[37]. Подписчиков на 1789 год числилось 168[38].

Первоначально предполагалось выпустить 12 частей в течение года, но обилие материалов заставило довести число выпусков до 24, из которых фактически вышло 20. В 1788 году вышли части I—VII, в 1789-м — части VIII—XII, в 1790-м — части XIII—XV и в 1791 году — части XVI—XX. В общей сложности в этих выпусках увидели свет 660 нумерованных документов (в первом издании — 260). Документы были чрезвычайно объёмными: средний размер каждой части издатель определил в 30 печатных листов, при этом в пятом выпуске было помещено только 3 документа, в двадцатой части — четыре документа, а весь десятый выпуск занимал устав московских патриархов (1 номер). Изменились и методы работы с документами: в первом издании Н. И. Новиков прибегал к сокращениям в тексте публикуемых грамот, а в 1788—1791 годах они приводились полностью[39]. В предисловии ко второму изданию утверждалось, что материалы в каждом выпуске были приведены «в возможный хронологический характер» (по порядку княжений), а кроме того, издатель стремился «сближить пиесы, относящиеся к одному предмету»[40].

Протоиерей Архангельского собора П. Алексеев в 1792 году писал в частном письме А. И. Мусину-Пушкину, что «госп. Новиков вышарил в оных библиотеках[Прим. 3] все любопытные манускрипты за бездельную плату и составил из них Древнюю Российскую Вивлиотеку»[41]. Отчасти такие суждения объяснялись «ревностью» конкурента к весьма успешному изданию, которое создавалось коллективными усилиями: по определению Л. Дербова, «Новиков старался сгруппировать вокруг себя лучшие литературные и научные силы своего времени»[40]. Сотрудниками редакции в тот период были историк В. В. Крестинин и профессор словесности Московской духовной академии Дамаскин (Руднев)[40].

В результате второе издание «Вивлиофики» стало успешным в коммерческом плане и сделалось фактом русской культуры. Многотомник, судя по мемуарам М. А. Дмитриева, имелся в библиотеках всякого образованного россиянина и был принадлежностью культурного обихода практически всех помещичьих семейств, мало-мальски заинтересованных в чтении, наряду с «Телемаком» и «Деяниями Петра Великого»[42][43].

Источниковедческие принципы «Древней российской вивлиофики» Археография Н. И. Новиков при издании «Древней российской вивлиофики» решал многочисленные проблемы выработки методов научной обработки имеющихся у него источников и совершенствования приёмов издания. При отсутствии вспомогательных исторических дисциплин даже в середине XVIII века редакторы академических изданий действовали так же, как и при рукописной передаче текста: произвольно подновляли и изменяли грамматику и орфографию, выпускали места, которые представлялись «ненужными» или не «несли в себе исторического», очищали текст от «басней» и т. п.[44] В этих условиях Новикову приходилось формировать новые методы прямо на ходу. Во второй части первого издания первоначально публиковались не сами грамоты, а лишь «росписи» и выписки из них. Подлинные тексты тех же грамот были опубликованы в VIII и IX частях[45]. Издатель крайне болезненно относился ко всякого рода дефектам. Об этом свидетельствует примечание к изданию «Диариуша» свт. Димитрия Ростовского:

…Следующего листа не имеется: оный ко крайнейшему несчастию потерян, ибо в книге сей расклеены были в некоторых местах листы[46]. — Первое издание, ч. VI, с. 343. Как было принято в ранней археографической практике, Новиков не допускал искажения или произвольного редактирования текстов, но считал необходимым исправлять явные ошибки. Он исправил родословие Голицыных в четвёртом томе первого издания, восстановил начало текста «Сказания» Иосифа о новгородской ереси (XVI часть второго издания), исправил надгробную надпись Симеона Полоцкого, которую ранее опубликовал в «Живописце» с плохой рукописи, и так далее. Издатель считал необходимым снабжать тексты характеристикой палеографических особенностей: указывался писчий материал, печати, сведения о маргиналиях, имеющихся в тексте, языке оригинала, имеющихся переводах на русский язык или других рукописных копиях. Иногда указывалось и местонахождение подлинника[46]. Н. И. Новиков охарактеризовал методы отбора рукописных материалов в предисловии издателя к «Древней российской идрографии». Приступая к работе, он стремился получить известия о манускриптах в государственных и частных собраниях, а далее сопоставлял все списки. Для публикации, по возможности, отбиралась рукопись, которая представлялась «старее всех», но, если имелись разночтения, «описки и погрешности», они исправлялись по остальным спискам[47].

Источниковедческая и археографическая практика Н. И. Новикова изучена относительно слабо. В первом издании «Древней российской вивлио­фики» место хранения или принадлежности печатаемого памятника указывалось чрезвычайно редко. 27 января 1777 года в «Санкт-Петербургских ученых ведомостях» вышла анонимная рецензия на «Вивлиофику», которая, по предположению П. Н. Беркова, могла быть написана самим издателем[Прим. 4]. В этой статье высказывались пожелания для улучшения качества издания: «…Чтобы приложены были ко всякой части алфавитные росписи находящимися во оной части материями <…>, чтобы сколько возможно делаемы были примечания на тёмные и невразумительные места и слова <…>, чтобы древнее правописание не было изменяемо на новое, а наипаче, чтобы ничего прибавляемо, убавляемо, или поправляемо не было, но печатано было бы точно так, как обретается в подлиннике <…>, чтобы означаемо было точно, откуду получен список, где находится подлинник, и каким почерком писан, старинным или новым»[49]. В этой рецензии описаны также несколько источников рукописей для многотомной публикации. Во втором издании публикуемые тексты часто снабжались отсылкой к месту хранения источника (например, «Сия пиеса взята в Патриаршей книгохранительнице», «Статья сия взята из Императорской библиотеки при Академии наук»). Шифры и сиглы государственных книгохранилищ не указывались никогда, а исключения (по документам из частных собраний) были маловразумительны. Так, при публикации Синодика указывалось: «Синодик, или Поминанье, подлинное писано на пергамине старинным почерком и хранится в Книгохранительнице Патриаршей под номером 465 рукописных Российских книг». Поскольку на протяжении XIX—XX веков неоднократно происходила перешифровка рукописных собраний, единственной возможностью установить историю текста, напечатанного в «Вивлиофике», являются изучение всех рукописей в собраниях, указанных Новиковым, и сличение их текста с опубликованным[50].

Источники рукописных материалов Государственные библиотеки и архивы

Титульный лист «Зерцала» Селлия в издании 1748 года Основываясь на материалах «Опыта исторического словаря о российских писателях», Г. Н. Моисеева сделала вывод о знакомстве Н. И. Новикова с А. И. Богдановым, служившим в Библиотеке Петербургской академии наук до самой своей кончины в 1766 году. Именно он составил так называемый «Камерный каталог», изданный в 1742 году. В распоряжении Новикова была и рукопись Богданова «Краткое ведение и историческое изыскание о начале и произведении вообще всех азбучных слов, которыми ныне весь свет пишет и ими всякое книжное сочинение составляется купно же при том со внесением истории и о наших российских азбучных словах. Описание, сочиненное чрез Андрея Богданова. В Санкт-Петербурге 1755 года». Этот последний каталог был отрицательно оценён В. К. Тредиаковским и поддержавшим его Г. Ф. Миллером и не допущен к печати[51]. Существует обоснованное мнение, что сведения о рукописи с описанием строительства первого в России боевого корабля «Орёл» (она была опубликована в первом выпуске «Вивлиофики» 1773 года и вошла во второе издание 1788 года) были почерпнуты Новиковым именно из «Камерного каталога». По рукописям Академической библиотеки были опубликованы Новиковым грамота Ивана Грозного 1572 года, перевод грамоты Мурат-Гирея и сочинение Адама Бурхарда Селлия «Зерцало историческое государей российских», переведённое с латыни архиепископом Амвросием[52].

Очень большую роль в подготовке «Вивлиофики» сыграло сотрудничество Н. И. Новикова с М. М. Щербатовым. Во время работы Уложенной комиссии 1766 года они уже знали друг друга. Одновременно императрица Екатерина II поддерживала проект «Истории Российской» Щербатова и в 1767 году разрешила ему «из собранных книгохранилищ Патриаршей и Типографской <…> потребные книги брать». Далее письменным указом князю был открыт доступ в Московский архив Коллегии иностранных дел, и в 1770 году для нужд Щербатова были сняты копии с 218 грамот великих князей из архивного собрания. В отборе документов немалую роль сыграл и Г. Миллер[53]. В 1772 году Щербатову даже предоставили оригиналы посольских списков, и указ об этом был подтверждён в 1775 году. Всеми этими материалами чрезвычайно широко пользовался и Н. И. Новиков. Сопоставление текста «Вивлиофики» со щербатовскими копиями, сохранившимися в Эрмитажном собрании Государственной публичной библиотеки, позволили сделать вывод, что издатель сначала набирал тексты по копиям, а во время подготовки второго издания и при окончательном редактировании получил доступ к подлинным рукописям. Материалы по спискам Щербатова из Патриаршей (Синодальной) библиотеки стали печататься уже в мартовском выпуске первой части «Древней российской вивлиофики» за 1773 год[54].

Г. Миллер, будучи начальником Московского архива Коллегии иностранных дел, снабжал Н. И. Новикова и другими материалами, минуя Щербатова. При посредстве Миллера были включены в «Вивлиофику» «Комедия, притча о блудном сыне» и «Комедия о Навуходоносоре» Симеона Полоцкого, комедия «Ужасная измена сластолюбивого жития», комедия «Навуходо­носор, Мемухан, Моав» (эта пьеса более известна под названием «Юдифь», данным Н. С. Тихонравовым). Сохранилась и записка Новикова, содержащая просьбу Миллеру предоставить некоторые грамоты[55].

Некоторые материалы для Новикова предоставила императрица. Собственно, первый выпуск 1773 года открывался публикацией «Описания брачного сочетания государя царя и великого князя Михаила Феодоровича лета 7134 (1626 г.)», полученного из «комнатной библиотеки ея высочества». Напечатанное во втором издании «Краткое топографическое описание Синбирской губернии, составленное советником Маленицким» Новиков получил из личной библиотеки Екатерины II[56].

Частные архивы и книжные собрания

Н. И. Аргунов. Портрет Н. Н. Бантыш-Каменского. После 1808. ГИМ Поскольку значительное место в «Вивлиофике» занимали родословные, то императрица ещё в 1773 году обещала предоставить соответствующие материалы, но, вероятно, по каким-то причинам изменила это решение. Соответствующие материалы Новиков получил, среди прочих, от П. К. Хлебникова и В. П. Ознобишина (последний отдал для публикации шесть подлинных грамот 1486—1539 годов). Из личного собрания М. М. Щербатова было получено «Родословие Щербатовых, Мосальских, Солнцевых, Одоевских, Шахов­ских». Был также напечатан «Список наказа о фамилии князей Волхонских», лично принадлежащий князю Павлу Михайловичу Волхонскому, а из собрания графов Шереметьевых (от Владимира Фёдоровича Шереметьева) был получен «Послужной список старинных бояр»[57].

В числе лиц, жертвовавших рукописи для предприятия Новикова, были протоиерей Успенского собора Александр Егорович Левшин (он предоставил «Устав московских патриархов») и просветитель Василий Алексеевич Левшин («Грамота о избрании на царство царевичей Петра Алексеевича и Иоанна Алексеевича»). Из собрания протоиерея Петра Алексеевича Алексеева был получен рукописный «Чин поставления на царство Феодора Алексеевича». Князь С. Д. Кантемир предоставил «Грамоту в Путивль из Ярославля от Д. М. Пожарского» и рукописи Д. Кантемира. Антоний, архиепископ Архангелогородский и Холмогорский, «сообщил» Новикову «Летописец Двинской»[57]. Это было единственное произведение летописного жанра, представленное в «Вивлиофике»[58]. Н. Н. Бантыш-Каменский, наряду с Миллером принимавший большое участие в правке копий рукописей для Щербатова и Новикова, передал для публикации большое число грамот и бумаг из библиотеки Иосифова монастыря[35].

Н. И. Новиков также использовал и материалы своего личного книжного собрания: это были список с описания путешествия Ф. Байкова в Китай; статейный список посольства И. И. Чемоданова в Венецию; а также «Наказ Андрею Новикову о бытности его в Свияжске»[35].

Текстология Издание новгородских грамот По мнению Л. А. Дербова, повышенный интерес Н. И. Новикова именно к новгородским грамотам в известной степени отражал общепросветительское отношение к Великому Новгороду как к очагу древнерусской вечевой «вольности»[59]. Специальные исследования методов работы Н. И. Новикова с публикуемыми им текстами проводила в 1970-е годы Г. Н. Моисеева. В первую очередь исследовательницу интересовали методы работы издателя с наиболее древними памятниками XIII—XV веков, подготовка которых требовала решения ряда теоретических и практических вопросов. Анализ проводился путём сравнения текстов копий, подготовленных для М. М. Щербатова, текста «Вивлиофики» и оригинала. Так, под № 1 в томе VIII первого издания «Древней российской вивлиофики» была опубликована «Грамота от новгородцев к великому князю тверскому Ярославу Ярославичу» 1263 года. Копия, снятая для М. М. Щербатова, хранится в РНБ (сигла Эрмит. № 336); она свидетельствует, что писец исполнял работу квалифицированно, но непоследовательно менял орфографию. В издании «Древней российской вивлиофики» проведено последовательное приближение к орфографии второй половины XVIII века (Благословение—Благословеніе, всехъ—всѣхъ, меншихъ—меньшихъ), но при этом сохранялись специфические древние формы слов, изменённые Щербатовым (например, «крестъ — хрестъ»). Сопоставление тем более наглядно, что в «Выписках из древних грамот», приведённых Щербатовым в приложении к III тому «Истории Российской», содержится пересказ грамоты с сохранением орфографии писцовой копии[60]. В то же время не обозначены поправки в тексте, где издатель предполагал описки или механические ошибки копииста. Так, в грамоте № 1 заменён союз «нъ» (со ст.-слав. — «но») на союз «а». Также проводилась последовательная замена редуцированных гласных после глухих на звонкие гласные, что иногда делали и копиисты XVIII века[61].

М. М. Щербатов соглашался публиковать в «Вивлиофике» свои исторические разыскания, что способствовало развитию в русской науке и типографике системы примечаний. Так, примечание в конце копии грамоты № 2 было использовано и в III томе «Истории Российской», но в соответствующем месте VIII тома «Вивлиофики» Новиков поместил собственные суждения. Они свидетельствуют, что в ряде случаев у издателя была возможность обращаться к подлинным рукописям, на что указывают особенности орфографии[62]. Интересным свидетельством методов Новикова является роскошная рукопись in folio, подготовленная для Екатерины II. Рукопись содержала копии 157 духовных и договорных грамот с 1341 по 1504 год, переписанные чётким каллиграфическим почерком и заключённые в переплёт из красной кожи с золотым тиснением (РНБ, сигла Эрмит. № 354). Нумерация документов совпадает с нумерацией «Вивлиофики», однако текст грамот лишён помет о пропущенных словах и строках, которые в «Вивлиофике» обозначены отточиями или комментарием, что доказывает знакомство Новикова с подлинником[63].

Издание «Синодика»

Синодик Ферапонтова монастыря. Запись рода иконника Дионисия, XVII век Пергаментный «Синодик» из собрания Синодальной библиотеки Н. И. Новиков впервые опубликовал в VIII томе 1-го издания «Древней российской вивлиофики». Это был документ первостепенного значения: «Синодик», переписанный в основной своей части в начале XV века, периодически дополнялся до времён Михаила Фёдоровича и хранился в Успенском соборе, поскольку по нему провозглашалась вечная память предкам царствующих московских государей и анафематствовались еретики и государственные преступники. В 1760-е годы только что взошедшая на престол императрица Екатерина II выразила желание выработать стандартный «Синодик» для всеобщего употребления, и в результате в 1766 году Святейший Синод повелел всем епархиям прислать оригиналы синодиков для исправления чина. С рукописи Успенского собора сняли две копии, одна из которых была отправлена М. М. Щербатову, а оригинал так и остался в Синодальной библиотеке. Проведённое В. Н. Моисеевой исследование показало, что Новиков имел возможность работать с оригинальной рукописью[64].

Эрмитажный копиист стремился максимально сохранить особенности текста подлинника, но привнёс ряд изменений, отражавших языковую ситуацию второй половины XVIII века: благодарение — благодареніе, восприяхомь — вocпріяхомъ, объявлениемь — объявленіемъ, и т. д. В составе «Вивлиофики» текст был стандартизирован в орфографической системе второй половины XVIII века: редуцированный гласный всегда заменялся полногласной русской дублетной формой (събора — собора, събрахомься — собрахомся, проречьское — пророческое, възвысившихъ — возвысившихъ). Смягчённые губно-губные формы в конце слова (сохранившиеся в эрмитажной копии) заменялись на твёрдое окончание: восприяхомь — воспрiяхомъ. Сочетания ии, ия, ие переданы iи, iя, iе (в эрмитажной копии встречаются случаи замены, но чаще сохранялось древнее написание)[65].

Помимо сугубо грамматических и орфографических вопросов, Н. И. Новикову приходилось решать более сложные задачи. В эрмитажную копию не вошла запись «вечной памяти» царю Ивану IV. Вероятно, это произошло из-за того, что в оригинале она была приписана скорописью на нижнем поле листа 50 оборотного, а конец её располагался на листе 51, где было использовано окончание вечной памяти Василию III («во иноцех Варлааму»). Писец не обратил на это внимания и оборвал запись, относящуюся к царю Ивану IV, на обороте 50-го листа. В издании «Вивлиофики» текст соответствует рукописному оригиналу[66].

При выработке краткой редакции Синодика сильному сокращению подверглись анафемы еретикам. При подготовке реформы церковного землепользования были также изъяты тексты, где отлучались «обидящие церкви», то есть посягающие на церковные земли. Из синодальной копии Синодика были удалены развёрнутые анафематствования, начиная с «древних еретиков» и московско-новгородских еретиков конца XV века и кончая «новыми еретиками», в числе которых названы «Гришка Отрепьев Растрига», «изменник и вор Тимошка Акиндинов», «бывый протопоп Аввакум и поп Лазарь, Феодор роздиакон, и Соловецкого монастыря бывый чернец Епифанец и сообщницы их», «донской козак Стенька Разин со своими советники», «Никита Суздалец» и многие другие участники событий 1670—1690-х годов. Эрмитажная копия Синодика соответствовала страницам 1—89 восьмого тома «Вивлиофики», а далее Новиковым были сохранены в печатном виде ещё 36 страниц. В оригинальном Синодике (хранящемся в Государственном историческом музее) текст обрывается там же, где кончается эрмитажная копия. По мнению М. В. Щепкиной, в XIX веке по указанию митрополита Филарета из всех древних рукописей были изъяты анафемы государственным преступникам, а листы — даже очень старых рукописей — велено было запечатать в отдельный пакет. Листы, подлежащие изъятию, были отмечены ещё в Петербурге, вероятно, по личному распоряжению императрицы. «Вивлиофика» Новикова, таким образом, не только ценное свидетельство методов издания и уровня текстологических приёмов 1770-х годов, но и важный источник реконструкции Синодика в целостном виде по состоянию на конец XVII столетия[67].

Содержательные особенности Публикация исторических источников

Генеральная карта Российской империи из «Атласа Российского», 1745 В содержательном отношении «Вивлиофика» не составляла единого целого, отчасти ещё и потому, что материалы в ней публиковались по мере их обнаружения и обработки. Достаточно сказать, что только по материалам и спискам Синодальной библиотеки были напечатаны: Синодик XV века (со вставками и позднейшими исправлениями), Устав патриарха Иоакима, жалованные грамоты Полоцка, патриаршие духовные, «Житие боярина Ртищева», «Путешествие митрополита Исидора на Флорентийский собор», «Чин пещного действа», Изложение патриаршее о обряде в Вербную неделю, Церемониал при погребении царе­вича Алексея Алексеевича, «Сказание, како состави Кирилл Философ азбуку» и т. д.[68] Были опубликованы и материалы о низложении патриарха Никона[69]. Особое место занимала «Сказка о Стеньке Разине», как назывался царский манифест о крестьянской войне 1667—1671 годов; это был единственный в своём роде документ[45].

По определению Л. А. Дербова, для историков наибольшее значение имела публикация обширного актового материала, в первую очередь разнообразных грамот. В первую очередь, это духовные и договорные грамоты, охватывающие период от Ивана Калиты до Василия III. Новиков впервые опубликовал грамоты и договоры Великого Новгорода XIII—XVI веков, а также ярлыки ханов Золотой Орды и прочее. На втором месте по объёму и значению материала в «Вивлиофике» находятся памятники дипломатических сношений России с другими государствами. Здесь были опубликованы материалы посольств В. С. Племянникова к императору Максимилиану 1518 года; посольств в Австрию 1599 года, в Польшу 1601 года, в Венецию 1656 и во Флоренцию 1659 годов, во Францию и Испанию (П. И. Потёмкин, 1667—1668 годы), в Китай (Избрант Идес, 1692 год) и некоторые другие[70].

Летописных произведений в «Вивлиофике» почти не было. Единственным «чистым» представителем жанра был «Летописец Двинской». По мнению Л. Дербова, опубликование актового материала в некотором отношении было более важным делом, поскольку открывало возможности изучения широкого круга проблем периодов истории России, когда летописные свидетельства становились недостаточными или исчезали вовсе. Ещё одним исключением были «Записки, к Сибирской истории служащие», основанные на погодной летописи последней четверти XVII века, составленной Софийским домом и Тобольской приказной палатой[71].

Одной из задач издания «Вивлиофики» было знакомство её читателей с древнерусским бытом, нравами, обычаями и обрядами. Поэтому значительное место в ней было отведено для памятников дворцового обихода, чинопоследований и церемониалов. Были опубликованы акты поставления и коронации великих князей и царей, церемониал свадеб Ивана IV, Михаила и Алексея Романовых и даже «свадьба Розстригина, что назывался царём Дмитрием, на Маринке» (Лжедмитрия I и Марины Мнишек), описания рождений и крещений представителей царского дома, «представления от земного царства в небесное» и погребений, царской охоты и прочее[72][73].

Во втором издании «Вивлиофики» были впервые помещены экономические и топографические материалы, характеризующие промышленность и торговлю разных областей Российской империи в XVIII веке. Были опубликованы данные по Нижнему Новгороду, Симбирской губернии, Перми, Иркутскому наместничеству, Области войска Донского, Нерчинских заводам, промышленности Уфимского наместничества. Появление таких материалов, по-видимому, свидетельствовало о намерении Новикова связать публикацию исторических памятников с практическими задачами развития страны. Власть и элита России нуждались в изучении экономических ресурсов и тенденций развития страны[74].

Научно-справочные материалы Н. И. Новиков планировал помещать в «Вивлиофику» и исследования. В части XX им были помещены две объёмные статьи. Одна из них — «Московские старинные приказы» — была основана на записных книгах Разрядного и Посольского приказов. Здесь были помещены справочные материалы о московских приказах в алфавитном порядке, с дополнением о судебных учреждениях и даже дворцовых мастерских. Автор попытался выдержать внутри каждой справки хронологический порядок деятельности каждого учреждения от его возникновения до конца XVII века, но не всегда был в состоянии выполнить это. Например, не удалось установить времени начала деятельности Посольского приказа, и период его существования отсчитывался от 1584 года. Справки также неравноценны: от чрезвычайно кратких до пространных, в которых поимённо перечисляются заседатели и персонал приказа, включая бояр, окольничьих, дьяков и прочих. Существует предположение, что справку о Ямском приказе составил Г. Миллер; она отличается от остального текста большей аналитичностью, обстоятельностью и стилем изложения[75][76].

Вторую статью — «Историческое известие об упомянутых старинных чинах в России» — Я. Барсков приписывал авторству самого Новикова. Она раскрывала как историческую концепцию автора, так и его представления о крестьянском вопросе в России, а также содержала суждения о военном деле, внешней политике, купечестве и торговле и, наконец, крестьянах и холопах. Эта статья была основана на материалах Разрядного архива[77]. Содержательно «Историческое известие» было своего рода обширным комментарием к послужному списку бояр, дворецких и окольничьих с 1462 по 1682 год. Список был опубликован в пяти томах «Опыта трудов Вольного Российского собрания». «Известие» было основано на выборке из произведений ведущих российских историков, включая Татищева, Щербатова и труда И. Н. Болтина, на которого даны прямые отсылки[78].

Каждая часть «Вивлиофики» и первого, и второго изданий содержала оглавление, в приложениях публиковались объявления об условиях подписки, порядке выхода очередной части, продаже книг Университетской типографии, перечни подписчиков и прочее. Иногда приводился и список «типографских погрешностей»[79].

«Древняя российская вивлиофика» в историографии Критика

Граф Николай Петрович Румянцев на портрете работы Джорджа Доу Н. И. Новиков, выпуская второе издание «Вивлиофики», прямо писал, что важнейшая задача научной публикации исторических источников — критический анализ и комментирование документов — является для него непосильной:

Что же касается до изъяснения некоторых тёмных и невразумительных мест, равномерно и критических примечаний, то не мог я ещё приступить к тому и при сем втором издании. — Ч. I. Предисловие. С. IX. Археографические недостатки и погрешности «Вивлиофики» критиковали уже современники Новикова — публикаторы и исследователи. Н. П. Румянцев в предисловии к «Собранию государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел» (1813) довольно резко отозвался о втором издании «Вивлиофики». Он объявил, что помещённые там грамоты были опубликованы в отрывках, «неисправны» и не могут служить для нужд «испытателей древностей Российских и желающих приобрести познания в дипломатике»[80]. Позднее, в частном письме А. Ф. Малиновскому (от 12 января 1822 года), он более одобрительно отзывался о «довольно публикою любимой» «Вивлиофике» и даже писал, что задумывался об издании её продолжения[81]. Собственно, многотомное «Продолжение Древней российской вивлиофики» выпускалось Академической типографией в Петербурге с 1786 года, то есть ещё до выхода второго издания. Осуществил его академик С. Я. Румовский, и до 1801 года было выпущено 11 частей. Множество документов, впервые изданных в собрании «Вивлиофики», были перепечатаны в «Собрании государственных грамот и договоров»[4].

Отсутствие в 20-томной «Вивлиофике» указателей вызывало недовольство у известного русского библиографа Евгения (Болховитинова). На этот факт ссылался Н. П. Лихачёв в своих лекциях по истории дипломатики. Учёный противопоставлял тщательность издания «Древней российской идрографии» и небрежность «Вивлиофики», которая изобиловала опечатками, ошибками и перепутанными местами. Тем не менее её значение и ко времени издания лихачёвских лекций (1906 год) оставалось огромным, поскольку ряд памятников так и не был переиздан[82].

Резкой критике подверг издания Новикова востоковед Н. И. Веселовский. Причиной было то, что публикации содержали многочисленные искажения в транскрипции восточных имён и терминов, никак не обозначенные в комментарии, неверную датировку восточных документов при переводе с восточных календарей на юлианский и прочие недостатки. Например, в XV части второго издания при публикации шертной грамоты Мурада Гирей-хана указан год 1368-й вместо 1681 года. Впрочем, как отмечал Л. А. Дербов, многие замечания Веселовского касались «Продолжения Древней российской вивлиофики» и были неприложимы к собственно новиковскому предприятию[83].

«Вивлиофика» и Карамзин Для Н. М. Карамзина при написании им «Истории государства Российского» многотомная публикация Н. И. Новикова была как важным источником, так и — по словам Н. Д. Кочетковой — ориентиром при изучении актового материала. Экземпляр второго издания «Вивлиофики» из личной библиотеки Карамзина с его пометами сохранился в Пушкинском доме[84]. Многочисленные чернильные пометы (отчерки, косые кресты, NB, вопросительные и восклицательные знаки и т. п.) испещряют части I, II, VI, XII, XIII, XIV, XX. В ряде случаев историограф правил текст, использовал корректорские знаки или писал свои заметки между строк. Иногда пометы сделаны для секретаря, который готовил выписки для включения в текст «Истории». Кроме того, Н. М. Карамзин в случае с несколькими грамотами уточнял датировки и даже усомнился в подлинности «Договорной грамоты великого князя Олега Ивановича с великим князем Дмитрием Ивановичем и братом его князем Володимером Андреевичем»[85]. Следы объёмной работы несли статьи XX части, особенно «Послужной список старинных чиновников в России»; в некоторых местах этого текста Карамзиным были проставлены ссылки на исторические источники[86].

Спорные моменты Существуют определённые разногласия по жанровой принадлежности издания. А. И. Незеленов поместил описание «Древней российской вивлиофики» в своё исследование новиковских журналов. Эта тенденция характерна и для последующих публикаций, например, периодическим изданием «Вивлиофику» именовал и Л. А. Дербов — автор первого специализированного исследования исторических трудов Н. И. Новикова[87]. В изданном в 1969 году каталоге библиотеки Н. Смирнова-Сокольского «Вивлиофика» также была помещена в раздел журналов XVIII века[88]. Однако в дальнейшем историографическая ситуация поменялась. Так, когда А. Ю. Самарин в своей монографии «Читатель в России во второй половине XVIII века» (2000) отнёс «Вивлиофику» к разряду «исторических, литературных и общественно-политических журналов», это вызвало возражения в рецензии С. А. Пайчадзе. Рецензент ссылался на то, что ни в одном специализированном книговедческом издании «Древняя российская вивлиофика» не называется ни журнальным, ни продолжающимся изданием. Содержательные особенности второго издания позволяют именовать его только многотомной публикацией[89].

В 1976 году О. А. Омельченко предпринял ревизию выдвинутого В. Н. Моисеевой предположения о решающей роли М. М. Щербатова в подготовке и издании «Вивлиофики». Н. И. Новиков аккуратно указывал в предисловиях и в редакторских примечаниях имена тех, кто предоставлял ему те или иные рукописные материалы. Имя Щербатова в первом издании не упоминалось ни разу, а во втором издании оно помещалось только рядом с теми документами, которые не были включены в первое издание. Как было установлено О. А. Омельченко, материалы Патриаршей библиотеки Новиков начал публиковать в 1773 году ещё до установления контактов с Г. Миллером и до высочайшего разрешения использовать материалы Архива коллегии иностранных дел. Это обстоятельство использовалось специалистами при предположении, что редкие и труднодоступные материалы мог предоставить только М. М. Щербатов[90]. Материалы Новикова из Патриаршей библиотеки, которые связывались с именем Щербатова, О. А. Омельченко считал далёкими от интересов историографа[91]. Исследователь также оспаривал вывод В. Н. Моисеевой о знакомстве Новикова с подлинными документами, опубликованными в VIII—IX частях «Вивлиофики», именно на том основании, что даже М. М. Щербатов имел возможность работать только с копиями. О. А. Омельченко, сопоставляя эрмитажные копии, сделанные для Екатерины II, щербатовский архив и тексты «Вивлиофики», пришёл к заключению, что Новиков работал с копиями, специально для него сделанными в Архиве коллегии иностранных дел. Более того, возможно, что копию для Щербатова делали со списка, ранее бывшего в распоряжении Новикова. Автором этих копий мог являться Н. Н. Бантыш-Каменский[92]. Основания для последнего заключения следующие: сокращения грамот в первых томах «Вивлиофики» воспроизводили опись Бантыш-Каменского 1767 года. Научно-археографический уровень соответствующих томов «Вивлиофики» был близок изданному в 1811 году «Собранию государственных грамот и договоров», более того, заголовки структуры «сокращения грамот» и «Собрания» полностью совпадают[93].

Память В мае 2014 года рядом библиотек Москвы и провинции были проведены выставки, приуроченные к 270-летию со дня рождения Н. И. Новикова и 235-летию со дня аренды им типографии Московского университета. В частности, Отдел редких книг Государственной универсальной научной библиотеки Красноярского края организовал книжную выставку «Вивлиофика для сердца и разума». Книги Новикова происходили из библиотеки П. А. Ефремова, часть которой была приобретена Г. В. Юдиным у петербургского антиквара В. И. Клочкова. На выставке был представлен весь двадцатитомный комплект второго издания «Древней российской вивлиофики», а также «Древняя российская идрография» и даже оба издания посмертного собрания сочинений А. П. Сумарокова, в котором Новиков выступал как редактор-составитель и издатель[94].


5.03.2019 14:01 историк

«Дре́вняя росси́йская вивлио́фика»[Прим. 1] (рус. дореф. Древняя россійская вивліоѳика)[Прим. 2] — многотомное издание древнерусских исторических источников, предпринятое Н. И. Новиковым. Печаталось как библиотека-серия, распространяемая выпусками по типу периодического издания.

Материалы для издания Н. И. Новиков черпал из частных, церковных, а также государственных древлехранилищ, доступ к которым был открыт ему императрицей Екатериной II в 1773 году. Много материалов предоставили Н. Н. Бантыш-Каменский, Г. Ф. Миллер, М. М. Щербатов и другие, а также и сама Екатерина II, поддержавшая издание «Вивлиофики» субсидиями[3]. В серии публиковались материалы XIII—XVII веков, в частности, новгородские грамоты, духовные завещания князей, родословные, описания путешествий в разные страны и другое. Впервые была опубликована «сказка» (указ) царя Алексея Михайловича от 1672 года о Степане Разине, подробно излагающая ход разинского восстания. В последних томах увеличилось количество исторических и историко-географических описаний: о старинных чинах и приказах, о Симбирской губернии, Перми, Иркутском наместничестве, о землях Войска Донского, Нерчинских рудниках и др. «Вивлиофика» стала первым объёмным изданием древнерусских актов и до их новых научных изданий в XX веке была совершенно незаменимым инструментом историка древнерусского государства[4].

Первое издание библиотеки-серии в 10 частях (28 книжках in octavo) было осуществлено в 1773—1775 годах в Петербурге, но по ряду причин прервалось; подписчикам так и не были высланы два последних выпуска. После того, как Н. И. Новиков занял пост директора Московской университетской типографии, в 1788—1791 годах серия была расширена до 20 частей. Во втором издании публикуемые документы были упорядочены по предметам и хронологии (внутри каждого выпуска), хотя при этом отсутствовали комментарии и указатель, что вызывало нарекания археографов начала XIX века.

В 1890-е годы «Древняя российская вивлиофика» была перепечатана земской публичной библиотекой города Мышкина Ярославской губернии[4].

Содержание 1 Предыстория. Концепция издания 1.1 «Вивлиофика» и западное Просвещение 1.2 Исторические воззрения Н. И. Новикова 1.3 «Древняя российская вивлиофика» в контексте новиковского творчества 2 История 2.1 Первое издание: 1773—1775 годы 2.2 Второе издание: 1782—1791 годы 3 Источниковедческие принципы «Древней российской вивлиофики» 3.1 Археография 3.2 Источники рукописных материалов 3.2.1 Государственные библиотеки и архивы 3.2.2 Частные архивы и книжные собрания 3.3 Текстология 3.3.1 Издание новгородских грамот 3.3.2 Издание «Синодика» 4 Содержательные особенности 4.1 Публикация исторических источников 4.2 Научно-справочные материалы 5 «Древняя российская вивлиофика» в историографии 5.1 Критика 5.2 «Вивлиофика» и Карамзин 5.3 Спорные моменты 5.4 Память 6 Издания 7 См. также 8 Комментарии 9 Примечания 10 Литература 11 Ссылки Предыстория. Концепция издания

Портрет Н. И. Новикова, выполненный неизвестным художником. Выставка «Национальная портретная галерея», 2012 «Вивлиофика» и западное Просвещение В западных исследованиях творчества Н. И. Новикова особый акцент делается на роли аббата Отроша в издании «Вивлиофики». В объёмном «Путешествии в Сибирь» Отроша русские изображались как варвары, которые никогда не смогут принять плодов Просвещения. Этот взгляд широко распространился в Европе 1760—1770-х годов, а также во франкофильских кругах российского дворянства. Даже Жан-Жак Руссо посвятил этой теме рассуждение в трактате «Об общественном договоре», в котором в крайне отрицательных тонах описал реформы Петра Великого. В частности, Руссо назвал его «гением подражания» и утверждал, что Пётр не понимал потребностей своего народа, ибо начал цивилизовать русских, в то время как те нуждались в дисциплине[5]. Подобные теории убеждали европейских интеллектуалов и политиков в бесперспективности модернизации России и её неспособности встать вровень с нациями Запада. Новиков, занимаясь работой в Уложенной комиссии, а затем обратившись к истории России по первоисточникам (и публикуя в своих журналах дидактические материалы по европейской истории), пришёл к выводу, что русским присущи добродетели, не замеченные Отрошем. Принимая всё лучшее, что может предоставить Европа, Новиков стремился поощрять исконно российские добродетели[6].

По Новикову, одной из важнейших добродетелей россиян были простота и умеренность, что он пытался доказать на экономическом материале. Россия продавала сырьё — посконь, сало, кожи и меха, при этом импортируя кружева, шёлковые ленты и чулки, которые были не нужны и непрактичны в русском климате. Изучение допетровской Руси только укрепило его в мысли, что эрозия ценностей и исчезновение добродетели происходят от слепого подражания Западу[7]. Это утверждение основывалось на тезисе Руссо о неразрывности нравов и культуры, иными словами, для российских франкофилов XVIII века отказ от европейских ценностей был равнозначен возрождению старомосковского «варварства». Новиков потратил много сил на изобретение инвектив на этот и подобные ему тезисы в журнале «Кошелёк», который издавал параллельно «Вивлиофике» в 1774 году. Попытка обоснования тезиса, что добродетели и нравы фундаментальны и универсальны в своей основе, привела Новикова в 1775 году к вступлению в масонскую ложу[8].

Исторические воззрения Н. И. Новикова Исторические взгляды Н. И. Новикова являлись органичной частью его мировоззрения как одного из крупнейших представителей дворянского Просвещения в России XVIII века. Важным средством «исправления нравов» он считал изучение истории родной страны — «отечествоведение». На примере древнерусских добродетелей, «деяний знаменитых наших предков» предполагалось осуществлять нравственно-патриотическое воспитание народа[9]. Издание «Древней российской вивлиофики», с одной стороны, было частью новиковской просветительской программы, выраженной в издании сатирических журналов, с другой — знаменовало новый этап в его развитии как личности и учёного[10]. Подсчитано, что около 8 % всех изданных типографией Новикова книг были исторического содержания (включая публикации Г. Миллера, М. Щербатова, перевод «Древней и новой истории» аббата Милло[fr] и «Деяния Петра Великого» Голикова)[11].

Согласно Л. А. Дербову, несмотря на то, что в сочинениях Новикова отсутствует систематическое изложение русской истории, направление и проблематика его исторических интересов могут быть реконструированы[12]. Разделяя масонские взгляды, Н. И. Новиков особое внимание уделял изучению быта и нравов, которые в просвещенческом понимании определяли и обусловливали все направления общественной жизни. Изначально он придерживался теории древнерусской добродетели, за которой в XVIII веке последовала «порча нравов». На втором месте в системе его взглядов стояли вопросы государственного строя России, организации государственного аппарата, иерархии «старинных чинов». Именно этот вопрос определял структуру и содержание «Древней российской вивлиофики»[13]. Из социальных проблем мыслителя более всего интересовало взаимное положение и отношения дворянства и крестьянства. Опубликованные в «Вивлиофике» документы по истории дворянства главным образом состояли из генеалогий и владельческих прав дворянских родов. История крестьянства интересовала Новикова в связи с поисками путей справедливого урегулирования отношений между помещиками и крестьянами. Отвергая извечность крепостного права, Николай Иванович пытался понять его происхождение и характер[14].

«Древняя российская вивлиофика» в контексте новиковского творчества

Разворот журнала «Трутень» В 1772 году Новиков опубликовал «Опыт исторического словаря о российских писателях» — крупную авторскую работу, в которой была предпринята попытка освещения истории русской литературы и культуры вообще от первых летописцев до Татищева и Ломоносова. Словарь также выпускался как периодическое издание; при этом много исторических экскурсов содержалось в предыдущих изданиях Новикова — «Трутне» и «Живописце», а также в газете «Московские ведомости»[15]. «Вивлиофика» полностью вписана в этот контекст, её многое роднит и с «Опытом словаря», и с журналами, но многое и отличает. Согласно А. И. Незеленову, Новиков вернулся к идеалу, который был заявлен в «Трутне», — «начертание нравов и обычаев наших предков», резко противопоставленных западной культуре[16]. Издание исторических источников позволяло соединить идеалы просвещения и патриотического воспитания; это издатель объявлял своим гражданским долгом. Как и при издании «Трутня», Новиков не скрывал предубеждения по отношению к Франции, хотя это не означало безусловного предпочтения всего российского. В предисловии к первому выпуску «Вивлиофики» Н. Новиков заявил:

Полезно знать нравы, обычаи и обряды древних чужеземных народов, но гораздо полезнее иметь сведения о своих прародителях; похвально любить и отдавать справедливость достоинствам иностранным, но стыдно презирать соотечественников, а ещё паче и гнушаться оными[17].

В предисловии ко второму изданию 1788—1791 годов Новиков также выдвигал просветительскую программу. Его главной целью являлась пропаганда родной старины, совмещённая с занимательностью: «…доставить любезным соотечественникам… приятное, а вместе нужное и полезное чтение»[18].

По мнению Г. Н. Моисеевой, идея многотомного издания древнерусских исторических и литературных памятников возникла у Н. И. Новикова не случайно и диктовалась в первую очередь системой его личных воззрений и объективных потребностей русской гуманитарной науки, отрефлексированных уже в 1730-х годах В. Н. Татищевым[19]. Татищев первым озвучил и идею публикации первоисточников, «древних законов, духовных великих князей, некоторых старинных грамот и актов русских церковных соборов». Далее М. В. Ломоносов, готовя к печати Кёнигсбергскую летопись, присвоил изданию заглавие «Библиотека российская историческая, содержащая древние летописи и всякие записки, способствующие к объяснению истории и географии российской древних и смежных времен», предполагая опубликовать несколько частей. Название и цель «Вивлиофики», таким образом, несомненно перекликались с замыслами и Татищева, и Ломоносова. Сверхзадачей Новикова-патриота было утверждение в сознании образованной публики мысли о том, что Россия и до времён Петра Великого обладала развитой культурой[20].

История Первое издание: 1773—1775 годы

Часть VIII первого издания «Древней российской вивлиофики», 1775 Николай Иванович Новиков к 1773 году отлично представлял сложности, связанные с выводом на рынок многотомных сочинений исторического содержания. Весной предыдущего года он выкупил у Академической типографии три четверти тиража «Опыта исторического словаря о российских писателях», а оставшиеся на складе 139 экземпляров так и не разошлись в течение 12 лет, пока не удалось погасить старой задолженности[21]. Поэтому, приступая к изданию сочинений по истории России и публикации первоисточников, Новиков объявил на «Древнюю российскую вивлиофику» предварительную подписку. «Господам пренумератам» были обещаны немалые льготы: стоимость подписки на 1773 год была объявлена в 4 рубля (выпуски обещались на «любской» бумаге). Это означало скидку с розничной цены в размере 40 копеек за выпуск; при этом розничная цена в 4—5 раз превосходила себестоимость. Однако в 1774 году подписная цена существенно возросла: было объявлено, что годовой выпуск на александрийской бумаге будет стоить 8 рублей, на любекской — 6 рублей, а на простой — 4 рубля 80 копеек. При этом годовой комплект на простой бумаге в розничной продаже стоил 6 рублей (на хорошей бумаге в продажу «Вивлиофику» не выпускали). 5 ноября 1773 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 89) Новиков объявил, что из-за убыточного года отменяет помесячный выпуск и начинает ежеквартальный «по окончанию каждой части, из трёх месяцев состоящей»[22].

Среди подписчиков «Вивлиофики» были едва ли не все главные представители русской культуры середины и второй половины XVIII века: Г. Миллер и М. М. Щербатов, В. Е. Адодуров и Г. Н. Теплов, соратники и друзья Новикова — М. М. Херасков и И. П. Елагин; А. Н. Радищев, А. М. Кутузов, В. И. Майков, И. А. Дмитревский, А. В. Храповицкий, А. А. Ржевский, В. И. Баженов и совсем молодой тогда Ф. В. Каржавин. Именно представители «учёной республики» на первых порах более всего поддерживали замыслы издателя[23]. Увлечение Новикова историей вызвало также интерес и одобрение со стороны императрицы Екатерины II; более того, без высочайшего покровительства проект «Вивлиофики» не удалось бы довести до конца. Уже в 1779 году (когда ещё не было начато второе издание) придворный переводчик Б. Ф. Арндт жаловался Миллеру, что, если бы издаваемый им «Sankt Peterburgisches Journal» «имел хотя бы толику средств, которые были отпущены Новикову», можно было бы сделать много полезного для науки[24]. Императрица, с одной стороны, отлично представляла сложности и расходы при составлении антологии первоисточников, подобной «Древней российской вивлиофике», с другой — весьма одобрила отказ издателя от сатиры. Поэтому Н. И. Новиков был допущен в узкий круг приближённых императрицы, приглашался на эрмитажные собрания; ему был открыт доступ в государственные архивы. Екатерина II лично подписалась на 10 экземпляров «Вивлиофики» и распорядилась перечислить издателю 1000 рублей из «кабинетских средств», а 1 января 1774 года передала ещё 200 голландских червонцев[25]. Впрочем, эта сумма не была очень велика, поскольку только три выпуска за февраль — апрель 1773 года обошлись в 347 рублей 22 копейки[26]. О монаршем благоволении свидетельствует и дружеское послание в ответ на пышное посвящение императрице в «Вивлиофике» (орфография подлинника):

Левицкий Д. Г. Екатерина II — законодательница в храме богини Правосудия. 1783. Холст, масло. 261 × 201 см. Государственный Русский музей Мой совет есть, если Автор мне приписать хочет своё издание, то вымарать из тителя всё то, что свету показаться может ласкательство, я подчеркнула на титуля всё излишество[24]. Пример государыни привёл в число «пренумератов» высшую политическую элиту Российской империи: Г. А. Потёмкина, Г. Г. Орлова (он тоже подписался на 10 экземпляров), П. Б. Шереметева, К. Г. Разумовского, А. Р. и Р. И. Воронцовых. В первый год среди подписчиков были и представители духовенства (архиепископ Московский и Тверской Платон; Псковский — Иннокентий, Крутицкий — Самуил; ректор Славяно-греко-латинской академии Феофилакт), чиновничества и купечества (в том числе из Ростова, Ревеля и даже с Урала). В числе подписчиков был даже крестьянин Холмогорского уезда Алексей Банин. В общей сложности в первый год издания насчитывалось 198 подписчиков, которым было разослано 246 экземпляров «Вивлиофики»[27][28]. А. Говоров приводит более точные цифры. Поскольку подписка была возможна только в столичных городах — Санкт-Петербурге и Москве, это накладывало отпечаток на половозрастные и сословные особенности заказчиков. Например, основную массу пренумератов составляли государственные служащие V—XIV классов «Табели о рангах», тогда как представителей духовенства было всего 5 человек, купцов шестеро и шестеро женщин (чей социальный круг не оговаривался). Из 198 пренумератов вне Москвы и Петербурга проживало всего 5 человек (2,5 %). Петербуржцев было вдвое больше, чем москвичей (соответственно, 124 и 62,4 % против 69 и 34,9 %)[29].

Первоначальный тираж составлял 1200 экземпляров[30]. Начиная с июльского выпуска 1773 года, тираж был сокращён на 100 экземпляров. Отчасти это было вызвано разочарованием читающей публики: вместо древнеправославной утопии из подлинных грамот и сказаний представали практически те же пороки сословного общества, что и в современности. Специалисты из Московского университета обвиняли Новикова в дилетантизме, а фрондирующей молодёжи в «Вивлиофике» не хватало политической остроты и публицистичности. Разночинцы, на которых Новиков возлагал большие надежды как на покупателей и основную читательскую аудиторию, изданием не заинтересовались[28]. Тираж падал беспрерывно: к 1774 году осталось лишь 133 «пренумерата» (166 экземпляров), и это при том, что императрица (по ходатайству Г. В. Козицкого) 27 сентября 1774 года ассигновала на издание «Вивлиофики» ещё 600 рублей[31]. К 1775 году подписная плата возросла ещё на 20 % и составила 12 рублей — на александрийской бумаге, 9 рублей — на любекской, и 7 рублей 50 копеек — на простой (9 рублей в розничной продаже). 14 октября 1774 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 82) издатель объявил, что сокращает периодичность ещё в два раза[32].

К 1775 году у Новикова осталось всего 57 подписчиков, которым требовалось 77 экземпляров «Вивлиофики». Правительственные дотации прекратились в связи с отъездом двора в Москву (на подписание Кучук-кайнарджийского мира). В марте издатель писал Г. Козицкому, что «не знает, как окончить вивлиофику на нынешний год». К концу 1775 года издание было прекращено, причём подписчики не получили двух последних выпусков, которых вышло 4 вместо шести (то есть части 7—10)[33][34]. Есть основания полагать, что прекращение издания каким-то образом связано и с пугачёвским восстанием. Косвенно о том же свидетельствует и неудача с параллельным новиковским изданием — «Сокровищами российских древностей»[35].

Второе издание: 1782—1791 годы

Титульный лист второго издания. 1788 Н. И. Новиков неустанно продолжал выявление новых документальных материалов, занимаясь также их расположением в хронологическом и тематическом порядке. В 1782 году удалось перепечатать (без разделения на месяцы) две первые части «Вивлиофики». Переиздание объёмного собрания исторических первоисточников в столь короткий срок оказалось делом необычным, что свидетельствовало о возросшем интересе публики к отечественной истории. Наконец, между 1788—1791 годами Новиков решился осуществить второе издание, которое было сильно улучшено и значительно увеличено в объёме[33]. Тираж его также составлял 1200 экземпляров[36].

Финансирование второго издания осуществлялось прежним образом: между 27 ноября 1787 и 19 января 1788 года в «Московских ведомостях» несколько раз печатались рекламные объявления, из которых следовало, что стоимость подписки на издание без переплёта будет составлять 10 рублей в год в Москве и 11 рублей — за её пределами. Издание было анонсировано с января 1788 года, причём к 1790 году стоимость возросла до 12 рублей в Москве и до 14 рублей 40 копеек за её пределами[37]. Подписчиков на 1789 год числилось 168[38].

Первоначально предполагалось выпустить 12 частей в течение года, но обилие материалов заставило довести число выпусков до 24, из которых фактически вышло 20. В 1788 году вышли части I—VII, в 1789-м — части VIII—XII, в 1790-м — части XIII—XV и в 1791 году — части XVI—XX. В общей сложности в этих выпусках увидели свет 660 нумерованных документов (в первом издании — 260). Документы были чрезвычайно объёмными: средний размер каждой части издатель определил в 30 печатных листов, при этом в пятом выпуске было помещено только 3 документа, в двадцатой части — четыре документа, а весь десятый выпуск занимал устав московских патриархов (1 номер). Изменились и методы работы с документами: в первом издании Н. И. Новиков прибегал к сокращениям в тексте публикуемых грамот, а в 1788—1791 годах они приводились полностью[39]. В предисловии ко второму изданию утверждалось, что материалы в каждом выпуске были приведены «в возможный хронологический характер» (по порядку княжений), а кроме того, издатель стремился «сближить пиесы, относящиеся к одному предмету»[40].

Протоиерей Архангельского собора П. Алексеев в 1792 году писал в частном письме А. И. Мусину-Пушкину, что «госп. Новиков вышарил в оных библиотеках[Прим. 3] все любопытные манускрипты за бездельную плату и составил из них Древнюю Российскую Вивлиотеку»[41]. Отчасти такие суждения объяснялись «ревностью» конкурента к весьма успешному изданию, которое создавалось коллективными усилиями: по определению Л. Дербова, «Новиков старался сгруппировать вокруг себя лучшие литературные и научные силы своего времени»[40]. Сотрудниками редакции в тот период были историк В. В. Крестинин и профессор словесности Московской духовной академии Дамаскин (Руднев)[40].

В результате второе издание «Вивлиофики» стало успешным в коммерческом плане и сделалось фактом русской культуры. Многотомник, судя по мемуарам М. А. Дмитриева, имелся в библиотеках всякого образованного россиянина и был принадлежностью культурного обихода практически всех помещичьих семейств, мало-мальски заинтересованных в чтении, наряду с «Телемаком» и «Деяниями Петра Великого»[42][43].

Источниковедческие принципы «Древней российской вивлиофики» Археография Н. И. Новиков при издании «Древней российской вивлиофики» решал многочисленные проблемы выработки методов научной обработки имеющихся у него источников и совершенствования приёмов издания. При отсутствии вспомогательных исторических дисциплин даже в середине XVIII века редакторы академических изданий действовали так же, как и при рукописной передаче текста: произвольно подновляли и изменяли грамматику и орфографию, выпускали места, которые представлялись «ненужными» или не «несли в себе исторического», очищали текст от «басней» и т. п.[44] В этих условиях Новикову приходилось формировать новые методы прямо на ходу. Во второй части первого издания первоначально публиковались не сами грамоты, а лишь «росписи» и выписки из них. Подлинные тексты тех же грамот были опубликованы в VIII и IX частях[45]. Издатель крайне болезненно относился ко всякого рода дефектам. Об этом свидетельствует примечание к изданию «Диариуша» свт. Димитрия Ростовского:

…Следующего листа не имеется: оный ко крайнейшему несчастию потерян, ибо в книге сей расклеены были в некоторых местах листы[46]. — Первое издание, ч. VI, с. 343. Как было принято в ранней археографической практике, Новиков не допускал искажения или произвольного редактирования текстов, но считал необходимым исправлять явные ошибки. Он исправил родословие Голицыных в четвёртом томе первого издания, восстановил начало текста «Сказания» Иосифа о новгородской ереси (XVI часть второго издания), исправил надгробную надпись Симеона Полоцкого, которую ранее опубликовал в «Живописце» с плохой рукописи, и так далее. Издатель считал необходимым снабжать тексты характеристикой палеографических особенностей: указывался писчий материал, печати, сведения о маргиналиях, имеющихся в тексте, языке оригинала, имеющихся переводах на русский язык или других рукописных копиях. Иногда указывалось и местонахождение подлинника[46]. Н. И. Новиков охарактеризовал методы отбора рукописных материалов в предисловии издателя к «Древней российской идрографии». Приступая к работе, он стремился получить известия о манускриптах в государственных и частных собраниях, а далее сопоставлял все списки. Для публикации, по возможности, отбиралась рукопись, которая представлялась «старее всех», но, если имелись разночтения, «описки и погрешности», они исправлялись по остальным спискам[47].

Источниковедческая и археографическая практика Н. И. Новикова изучена относительно слабо. В первом издании «Древней российской вивлио­фики» место хранения или принадлежности печатаемого памятника указывалось чрезвычайно редко. 27 января 1777 года в «Санкт-Петербургских ученых ведомостях» вышла анонимная рецензия на «Вивлиофику», которая, по предположению П. Н. Беркова, могла быть написана самим издателем[Прим. 4]. В этой статье высказывались пожелания для улучшения качества издания: «…Чтобы приложены были ко всякой части алфавитные росписи находящимися во оной части материями <…>, чтобы сколько возможно делаемы были примечания на тёмные и невразумительные места и слова <…>, чтобы древнее правописание не было изменяемо на новое, а наипаче, чтобы ничего прибавляемо, убавляемо, или поправляемо не было, но печатано было бы точно так, как обретается в подлиннике <…>, чтобы означаемо было точно, откуду получен список, где находится подлинник, и каким почерком писан, старинным или новым»[49]. В этой рецензии описаны также несколько источников рукописей для многотомной публикации. Во втором издании публикуемые тексты часто снабжались отсылкой к месту хранения источника (например, «Сия пиеса взята в Патриаршей книгохранительнице», «Статья сия взята из Императорской библиотеки при Академии наук»). Шифры и сиглы государственных книгохранилищ не указывались никогда, а исключения (по документам из частных собраний) были маловразумительны. Так, при публикации Синодика указывалось: «Синодик, или Поминанье, подлинное писано на пергамине старинным почерком и хранится в Книгохранительнице Патриаршей под номером 465 рукописных Российских книг». Поскольку на протяжении XIX—XX веков неоднократно происходила перешифровка рукописных собраний, единственной возможностью установить историю текста, напечатанного в «Вивлиофике», являются изучение всех рукописей в собраниях, указанных Новиковым, и сличение их текста с опубликованным[50].

Источники рукописных материалов Государственные библиотеки и архивы

Титульный лист «Зерцала» Селлия в издании 1748 года Основываясь на материалах «Опыта исторического словаря о российских писателях», Г. Н. Моисеева сделала вывод о знакомстве Н. И. Новикова с А. И. Богдановым, служившим в Библиотеке Петербургской академии наук до самой своей кончины в 1766 году. Именно он составил так называемый «Камерный каталог», изданный в 1742 году. В распоряжении Новикова была и рукопись Богданова «Краткое ведение и историческое изыскание о начале и произведении вообще всех азбучных слов, которыми ныне весь свет пишет и ими всякое книжное сочинение составляется купно же при том со внесением истории и о наших российских азбучных словах. Описание, сочиненное чрез Андрея Богданова. В Санкт-Петербурге 1755 года». Этот последний каталог был отрицательно оценён В. К. Тредиаковским и поддержавшим его Г. Ф. Миллером и не допущен к печати[51]. Существует обоснованное мнение, что сведения о рукописи с описанием строительства первого в России боевого корабля «Орёл» (она была опубликована в первом выпуске «Вивлиофики» 1773 года и вошла во второе издание 1788 года) были почерпнуты Новиковым именно из «Камерного каталога». По рукописям Академической библиотеки были опубликованы Новиковым грамота Ивана Грозного 1572 года, перевод грамоты Мурат-Гирея и сочинение Адама Бурхарда Селлия «Зерцало историческое государей российских», переведённое с латыни архиепископом Амвросием[52].

Очень большую роль в подготовке «Вивлиофики» сыграло сотрудничество Н. И. Новикова с М. М. Щербатовым. Во время работы Уложенной комиссии 1766 года они уже знали друг друга. Одновременно императрица Екатерина II поддерживала проект «Истории Российской» Щербатова и в 1767 году разрешила ему «из собранных книгохранилищ Патриаршей и Типографской <…> потребные книги брать». Далее письменным указом князю был открыт доступ в Московский архив Коллегии иностранных дел, и в 1770 году для нужд Щербатова были сняты копии с 218 грамот великих князей из архивного собрания. В отборе документов немалую роль сыграл и Г. Миллер[53]. В 1772 году Щербатову даже предоставили оригиналы посольских списков, и указ об этом был подтверждён в 1775 году. Всеми этими материалами чрезвычайно широко пользовался и Н. И. Новиков. Сопоставление текста «Вивлиофики» со щербатовскими копиями, сохранившимися в Эрмитажном собрании Государственной публичной библиотеки, позволили сделать вывод, что издатель сначала набирал тексты по копиям, а во время подготовки второго издания и при окончательном редактировании получил доступ к подлинным рукописям. Материалы по спискам Щербатова из Патриаршей (Синодальной) библиотеки стали печататься уже в мартовском выпуске первой части «Древней российской вивлиофики» за 1773 год[54].

Г. Миллер, будучи начальником Московского архива Коллегии иностранных дел, снабжал Н. И. Новикова и другими материалами, минуя Щербатова. При посредстве Миллера были включены в «Вивлиофику» «Комедия, притча о блудном сыне» и «Комедия о Навуходоносоре» Симеона Полоцкого, комедия «Ужасная измена сластолюбивого жития», комедия «Навуходо­носор, Мемухан, Моав» (эта пьеса более известна под названием «Юдифь», данным Н. С. Тихонравовым). Сохранилась и записка Новикова, содержащая просьбу Миллеру предоставить некоторые грамоты[55].

Некоторые материалы для Новикова предоставила императрица. Собственно, первый выпуск 1773 года открывался публикацией «Описания брачного сочетания государя царя и великого князя Михаила Феодоровича лета 7134 (1626 г.)», полученного из «комнатной библиотеки ея высочества». Напечатанное во втором издании «Краткое топографическое описание Синбирской губернии, составленное советником Маленицким» Новиков получил из личной библиотеки Екатерины II[56].

Частные архивы и книжные собрания

Н. И. Аргунов. Портрет Н. Н. Бантыш-Каменского. После 1808. ГИМ Поскольку значительное место в «Вивлиофике» занимали родословные, то императрица ещё в 1773 году обещала предоставить соответствующие материалы, но, вероятно, по каким-то причинам изменила это решение. Соответствующие материалы Новиков получил, среди прочих, от П. К. Хлебникова и В. П. Ознобишина (последний отдал для публикации шесть подлинных грамот 1486—1539 годов). Из личного собрания М. М. Щербатова было получено «Родословие Щербатовых, Мосальских, Солнцевых, Одоевских, Шахов­ских». Был также напечатан «Список наказа о фамилии князей Волхонских», лично принадлежащий князю Павлу Михайловичу Волхонскому, а из собрания графов Шереметьевых (от Владимира Фёдоровича Шереметьева) был получен «Послужной список старинных бояр»[57].

В числе лиц, жертвовавших рукописи для предприятия Новикова, были протоиерей Успенского собора Александр Егорович Левшин (он предоставил «Устав московских патриархов») и просветитель Василий Алексеевич Левшин («Грамота о избрании на царство царевичей Петра Алексеевича и Иоанна Алексеевича»). Из собрания протоиерея Петра Алексеевича Алексеева был получен рукописный «Чин поставления на царство Феодора Алексеевича». Князь С. Д. Кантемир предоставил «Грамоту в Путивль из Ярославля от Д. М. Пожарского» и рукописи Д. Кантемира. Антоний, архиепископ Архангелогородский и Холмогорский, «сообщил» Новикову «Летописец Двинской»[57]. Это было единственное произведение летописного жанра, представленное в «Вивлиофике»[58]. Н. Н. Бантыш-Каменский, наряду с Миллером принимавший большое участие в правке копий рукописей для Щербатова и Новикова, передал для публикации большое число грамот и бумаг из библиотеки Иосифова монастыря[35].

Н. И. Новиков также использовал и материалы своего личного книжного собрания: это были список с описания путешествия Ф. Байкова в Китай; статейный список посольства И. И. Чемоданова в Венецию; а также «Наказ Андрею Новикову о бытности его в Свияжске»[35].

Текстология Издание новгородских грамот По мнению Л. А. Дербова, повышенный интерес Н. И. Новикова именно к новгородским грамотам в известной степени отражал общепросветительское отношение к Великому Новгороду как к очагу древнерусской вечевой «вольности»[59]. Специальные исследования методов работы Н. И. Новикова с публикуемыми им текстами проводила в 1970-е годы Г. Н. Моисеева. В первую очередь исследовательницу интересовали методы работы издателя с наиболее древними памятниками XIII—XV веков, подготовка которых требовала решения ряда теоретических и практических вопросов. Анализ проводился путём сравнения текстов копий, подготовленных для М. М. Щербатова, текста «Вивлиофики» и оригинала. Так, под № 1 в томе VIII первого издания «Древней российской вивлиофики» была опубликована «Грамота от новгородцев к великому князю тверскому Ярославу Ярославичу» 1263 года. Копия, снятая для М. М. Щербатова, хранится в РНБ (сигла Эрмит. № 336); она свидетельствует, что писец исполнял работу квалифицированно, но непоследовательно менял орфографию. В издании «Древней российской вивлиофики» проведено последовательное приближение к орфографии второй половины XVIII века (Благословение—Благословеніе, всехъ—всѣхъ, меншихъ—меньшихъ), но при этом сохранялись специфические древние формы слов, изменённые Щербатовым (например, «крестъ — хрестъ»). Сопоставление тем более наглядно, что в «Выписках из древних грамот», приведённых Щербатовым в приложении к III тому «Истории Российской», содержится пересказ грамоты с сохранением орфографии писцовой копии[60]. В то же время не обозначены поправки в тексте, где издатель предполагал описки или механические ошибки копииста. Так, в грамоте № 1 заменён союз «нъ» (со ст.-слав. — «но») на союз «а». Также проводилась последовательная замена редуцированных гласных после глухих на звонкие гласные, что иногда делали и копиисты XVIII века[61].

М. М. Щербатов соглашался публиковать в «Вивлиофике» свои исторические разыскания, что способствовало развитию в русской науке и типографике системы примечаний. Так, примечание в конце копии грамоты № 2 было использовано и в III томе «Истории Российской», но в соответствующем месте VIII тома «Вивлиофики» Новиков поместил собственные суждения. Они свидетельствуют, что в ряде случаев у издателя была возможность обращаться к подлинным рукописям, на что указывают особенности орфографии[62]. Интересным свидетельством методов Новикова является роскошная рукопись in folio, подготовленная для Екатерины II. Рукопись содержала копии 157 духовных и договорных грамот с 1341 по 1504 год, переписанные чётким каллиграфическим почерком и заключённые в переплёт из красной кожи с золотым тиснением (РНБ, сигла Эрмит. № 354). Нумерация документов совпадает с нумерацией «Вивлиофики», однако текст грамот лишён помет о пропущенных словах и строках, которые в «Вивлиофике» обозначены отточиями или комментарием, что доказывает знакомство Новикова с подлинником[63].

Издание «Синодика»

Синодик Ферапонтова монастыря. Запись рода иконника Дионисия, XVII век Пергаментный «Синодик» из собрания Синодальной библиотеки Н. И. Новиков впервые опубликовал в VIII томе 1-го издания «Древней российской вивлиофики». Это был документ первостепенного значения: «Синодик», переписанный в основной своей части в начале XV века, периодически дополнялся до времён Михаила Фёдоровича и хранился в Успенском соборе, поскольку по нему провозглашалась вечная память предкам царствующих московских государей и анафематствовались еретики и государственные преступники. В 1760-е годы только что взошедшая на престол императрица Екатерина II выразила желание выработать стандартный «Синодик» для всеобщего употребления, и в результате в 1766 году Святейший Синод повелел всем епархиям прислать оригиналы синодиков для исправления чина. С рукописи Успенского собора сняли две копии, одна из которых была отправлена М. М. Щербатову, а оригинал так и остался в Синодальной библиотеке. Проведённое В. Н. Моисеевой исследование показало, что Новиков имел возможность работать с оригинальной рукописью[64].

Эрмитажный копиист стремился максимально сохранить особенности текста подлинника, но привнёс ряд изменений, отражавших языковую ситуацию второй половины XVIII века: благодарение — благодареніе, восприяхомь — вocпріяхомъ, объявлениемь — объявленіемъ, и т. д. В составе «Вивлиофики» текст был стандартизирован в орфографической системе второй половины XVIII века: редуцированный гласный всегда заменялся полногласной русской дублетной формой (събора — собора, събрахомься — собрахомся, проречьское — пророческое, възвысившихъ — возвысившихъ). Смягчённые губно-губные формы в конце слова (сохранившиеся в эрмитажной копии) заменялись на твёрдое окончание: восприяхомь — воспрiяхомъ. Сочетания ии, ия, ие переданы iи, iя, iе (в эрмитажной копии встречаются случаи замены, но чаще сохранялось древнее написание)[65].

Помимо сугубо грамматических и орфографических вопросов, Н. И. Новикову приходилось решать более сложные задачи. В эрмитажную копию не вошла запись «вечной памяти» царю Ивану IV. Вероятно, это произошло из-за того, что в оригинале она была приписана скорописью на нижнем поле листа 50 оборотного, а конец её располагался на листе 51, где было использовано окончание вечной памяти Василию III («во иноцех Варлааму»). Писец не обратил на это внимания и оборвал запись, относящуюся к царю Ивану IV, на обороте 50-го листа. В издании «Вивлиофики» текст соответствует рукописному оригиналу[66].

При выработке краткой редакции Синодика сильному сокращению подверглись анафемы еретикам. При подготовке реформы церковного землепользования были также изъяты тексты, где отлучались «обидящие церкви», то есть посягающие на церковные земли. Из синодальной копии Синодика были удалены развёрнутые анафематствования, начиная с «древних еретиков» и московско-новгородских еретиков конца XV века и кончая «новыми еретиками», в числе которых названы «Гришка Отрепьев Растрига», «изменник и вор Тимошка Акиндинов», «бывый протопоп Аввакум и поп Лазарь, Феодор роздиакон, и Соловецкого монастыря бывый чернец Епифанец и сообщницы их», «донской козак Стенька Разин со своими советники», «Никита Суздалец» и многие другие участники событий 1670—1690-х годов. Эрмитажная копия Синодика соответствовала страницам 1—89 восьмого тома «Вивлиофики», а далее Новиковым были сохранены в печатном виде ещё 36 страниц. В оригинальном Синодике (хранящемся в Государственном историческом музее) текст обрывается там же, где кончается эрмитажная копия. По мнению М. В. Щепкиной, в XIX веке по указанию митрополита Филарета из всех древних рукописей были изъяты анафемы государственным преступникам, а листы — даже очень старых рукописей — велено было запечатать в отдельный пакет. Листы, подлежащие изъятию, были отмечены ещё в Петербурге, вероятно, по личному распоряжению императрицы. «Вивлиофика» Новикова, таким образом, не только ценное свидетельство методов издания и уровня текстологических приёмов 1770-х годов, но и важный источник реконструкции Синодика в целостном виде по состоянию на конец XVII столетия[67].

Содержательные особенности Публикация исторических источников

Генеральная карта Российской империи из «Атласа Российского», 1745 В содержательном отношении «Вивлиофика» не составляла единого целого, отчасти ещё и потому, что материалы в ней публиковались по мере их обнаружения и обработки. Достаточно сказать, что только по материалам и спискам Синодальной библиотеки были напечатаны: Синодик XV века (со вставками и позднейшими исправлениями), Устав патриарха Иоакима, жалованные грамоты Полоцка, патриаршие духовные, «Житие боярина Ртищева», «Путешествие митрополита Исидора на Флорентийский собор», «Чин пещного действа», Изложение патриаршее о обряде в Вербную неделю, Церемониал при погребении царе­вича Алексея Алексеевича, «Сказание, како состави Кирилл Философ азбуку» и т. д.[68] Были опубликованы и материалы о низложении патриарха Никона[69]. Особое место занимала «Сказка о Стеньке Разине», как назывался царский манифест о крестьянской войне 1667—1671 годов; это был единственный в своём роде документ[45].

По определению Л. А. Дербова, для историков наибольшее значение имела публикация обширного актового материала, в первую очередь разнообразных грамот. В первую очередь, это духовные и договорные грамоты, охватывающие период от Ивана Калиты до Василия III. Новиков впервые опубликовал грамоты и договоры Великого Новгорода XIII—XVI веков, а также ярлыки ханов Золотой Орды и прочее. На втором месте по объёму и значению материала в «Вивлиофике» находятся памятники дипломатических сношений России с другими государствами. Здесь были опубликованы материалы посольств В. С. Племянникова к императору Максимилиану 1518 года; посольств в Австрию 1599 года, в Польшу 1601 года, в Венецию 1656 и во Флоренцию 1659 годов, во Францию и Испанию (П. И. Потёмкин, 1667—1668 годы), в Китай (Избрант Идес, 1692 год) и некоторые другие[70].

Летописных произведений в «Вивлиофике» почти не было. Единственным «чистым» представителем жанра был «Летописец Двинской». По мнению Л. Дербова, опубликование актового материала в некотором отношении было более важным делом, поскольку открывало возможности изучения широкого круга проблем периодов истории России, когда летописные свидетельства становились недостаточными или исчезали вовсе. Ещё одним исключением были «Записки, к Сибирской истории служащие», основанные на погодной летописи последней четверти XVII века, составленной Софийским домом и Тобольской приказной палатой[71].

Одной из задач издания «Вивлиофики» было знакомство её читателей с древнерусским бытом, нравами, обычаями и обрядами. Поэтому значительное место в ней было отведено для памятников дворцового обихода, чинопоследований и церемониалов. Были опубликованы акты поставления и коронации великих князей и царей, церемониал свадеб Ивана IV, Михаила и Алексея Романовых и даже «свадьба Розстригина, что назывался царём Дмитрием, на Маринке» (Лжедмитрия I и Марины Мнишек), описания рождений и крещений представителей царского дома, «представления от земного царства в небесное» и погребений, царской охоты и прочее[72][73].

Во втором издании «Вивлиофики» были впервые помещены экономические и топографические материалы, характеризующие промышленность и торговлю разных областей Российской империи в XVIII веке. Были опубликованы данные по Нижнему Новгороду, Симбирской губернии, Перми, Иркутскому наместничеству, Области войска Донского, Нерчинских заводам, промышленности Уфимского наместничества. Появление таких материалов, по-видимому, свидетельствовало о намерении Новикова связать публикацию исторических памятников с практическими задачами развития страны. Власть и элита России нуждались в изучении экономических ресурсов и тенденций развития страны[74].

Научно-справочные материалы Н. И. Новиков планировал помещать в «Вивлиофику» и исследования. В части XX им были помещены две объёмные статьи. Одна из них — «Московские старинные приказы» — была основана на записных книгах Разрядного и Посольского приказов. Здесь были помещены справочные материалы о московских приказах в алфавитном порядке, с дополнением о судебных учреждениях и даже дворцовых мастерских. Автор попытался выдержать внутри каждой справки хронологический порядок деятельности каждого учреждения от его возникновения до конца XVII века, но не всегда был в состоянии выполнить это. Например, не удалось установить времени начала деятельности Посольского приказа, и период его существования отсчитывался от 1584 года. Справки также неравноценны: от чрезвычайно кратких до пространных, в которых поимённо перечисляются заседатели и персонал приказа, включая бояр, окольничьих, дьяков и прочих. Существует предположение, что справку о Ямском приказе составил Г. Миллер; она отличается от остального текста большей аналитичностью, обстоятельностью и стилем изложения[75][76].

Вторую статью — «Историческое известие об упомянутых старинных чинах в России» — Я. Барсков приписывал авторству самого Новикова. Она раскрывала как историческую концепцию автора, так и его представления о крестьянском вопросе в России, а также содержала суждения о военном деле, внешней политике, купечестве и торговле и, наконец, крестьянах и холопах. Эта статья была основана на материалах Разрядного архива[77]. Содержательно «Историческое известие» было своего рода обширным комментарием к послужному списку бояр, дворецких и окольничьих с 1462 по 1682 год. Список был опубликован в пяти томах «Опыта трудов Вольного Российского собрания». «Известие» было основано на выборке из произведений ведущих российских историков, включая Татищева, Щербатова и труда И. Н. Болтина, на которого даны прямые отсылки[78].

Каждая часть «Вивлиофики» и первого, и второго изданий содержала оглавление, в приложениях публиковались объявления об условиях подписки, порядке выхода очередной части, продаже книг Университетской типографии, перечни подписчиков и прочее. Иногда приводился и список «типографских погрешностей»[79].

«Древняя российская вивлиофика» в историографии Критика

Граф Николай Петрович Румянцев на портрете работы Джорджа Доу Н. И. Новиков, выпуская второе издание «Вивлиофики», прямо писал, что важнейшая задача научной публикации исторических источников — критический анализ и комментирование документов — является для него непосильной:

Что же касается до изъяснения некоторых тёмных и невразумительных мест, равномерно и критических примечаний, то не мог я ещё приступить к тому и при сем втором издании. — Ч. I. Предисловие. С. IX. Археографические недостатки и погрешности «Вивлиофики» критиковали уже современники Новикова — публикаторы и исследователи. Н. П. Румянцев в предисловии к «Собранию государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел» (1813) довольно резко отозвался о втором издании «Вивлиофики». Он объявил, что помещённые там грамоты были опубликованы в отрывках, «неисправны» и не могут служить для нужд «испытателей древностей Российских и желающих приобрести познания в дипломатике»[80]. Позднее, в частном письме А. Ф. Малиновскому (от 12 января 1822 года), он более одобрительно отзывался о «довольно публикою любимой» «Вивлиофике» и даже писал, что задумывался об издании её продолжения[81]. Собственно, многотомное «Продолжение Древней российской вивлиофики» выпускалось Академической типографией в Петербурге с 1786 года, то есть ещё до выхода второго издания. Осуществил его академик С. Я. Румовский, и до 1801 года было выпущено 11 частей. Множество документов, впервые изданных в собрании «Вивлиофики», были перепечатаны в «Собрании государственных грамот и договоров»[4].

Отсутствие в 20-томной «Вивлиофике» указателей вызывало недовольство у известного русского библиографа Евгения (Болховитинова). На этот факт ссылался Н. П. Лихачёв в своих лекциях по истории дипломатики. Учёный противопоставлял тщательность издания «Древней российской идрографии» и небрежность «Вивлиофики», которая изобиловала опечатками, ошибками и перепутанными местами. Тем не менее её значение и ко времени издания лихачёвских лекций (1906 год) оставалось огромным, поскольку ряд памятников так и не был переиздан[82].

Резкой критике подверг издания Новикова востоковед Н. И. Веселовский. Причиной было то, что публикации содержали многочисленные искажения в транскрипции восточных имён и терминов, никак не обозначенные в комментарии, неверную датировку восточных документов при переводе с восточных календарей на юлианский и прочие недостатки. Например, в XV части второго издания при публикации шертной грамоты Мурада Гирей-хана указан год 1368-й вместо 1681 года. Впрочем, как отмечал Л. А. Дербов, многие замечания Веселовского касались «Продолжения Древней российской вивлиофики» и были неприложимы к собственно новиковскому предприятию[83].

«Вивлиофика» и Карамзин Для Н. М. Карамзина при написании им «Истории государства Российского» многотомная публикация Н. И. Новикова была как важным источником, так и — по словам Н. Д. Кочетковой — ориентиром при изучении актового материала. Экземпляр второго издания «Вивлиофики» из личной библиотеки Карамзина с его пометами сохранился в Пушкинском доме[84]. Многочисленные чернильные пометы (отчерки, косые кресты, NB, вопросительные и восклицательные знаки и т. п.) испещряют части I, II, VI, XII, XIII, XIV, XX. В ряде случаев историограф правил текст, использовал корректорские знаки или писал свои заметки между строк. Иногда пометы сделаны для секретаря, который готовил выписки для включения в текст «Истории». Кроме того, Н. М. Карамзин в случае с несколькими грамотами уточнял датировки и даже усомнился в подлинности «Договорной грамоты великого князя Олега Ивановича с великим князем Дмитрием Ивановичем и братом его князем Володимером Андреевичем»[85]. Следы объёмной работы несли статьи XX части, особенно «Послужной список старинных чиновников в России»; в некоторых местах этого текста Карамзиным были проставлены ссылки на исторические источники[86].

Спорные моменты Существуют определённые разногласия по жанровой принадлежности издания. А. И. Незеленов поместил описание «Древней российской вивлиофики» в своё исследование новиковских журналов. Эта тенденция характерна и для последующих публикаций, например, периодическим изданием «Вивлиофику» именовал и Л. А. Дербов — автор первого специализированного исследования исторических трудов Н. И. Новикова[87]. В изданном в 1969 году каталоге библиотеки Н. Смирнова-Сокольского «Вивлиофика» также была помещена в раздел журналов XVIII века[88]. Однако в дальнейшем историографическая ситуация поменялась. Так, когда А. Ю. Самарин в своей монографии «Читатель в России во второй половине XVIII века» (2000) отнёс «Вивлиофику» к разряду «исторических, литературных и общественно-политических журналов», это вызвало возражения в рецензии С. А. Пайчадзе. Рецензент ссылался на то, что ни в одном специализированном книговедческом издании «Древняя российская вивлиофика» не называется ни журнальным, ни продолжающимся изданием. Содержательные особенности второго издания позволяют именовать его только многотомной публикацией[89].

В 1976 году О. А. Омельченко предпринял ревизию выдвинутого В. Н. Моисеевой предположения о решающей роли М. М. Щербатова в подготовке и издании «Вивлиофики». Н. И. Новиков аккуратно указывал в предисловиях и в редакторских примечаниях имена тех, кто предоставлял ему те или иные рукописные материалы. Имя Щербатова в первом издании не упоминалось ни разу, а во втором издании оно помещалось только рядом с теми документами, которые не были включены в первое издание. Как было установлено О. А. Омельченко, материалы Патриаршей библиотеки Новиков начал публиковать в 1773 году ещё до установления контактов с Г. Миллером и до высочайшего разрешения использовать материалы Архива коллегии иностранных дел. Это обстоятельство использовалось специалистами при предположении, что редкие и труднодоступные материалы мог предоставить только М. М. Щербатов[90]. Материалы Новикова из Патриаршей библиотеки, которые связывались с именем Щербатова, О. А. Омельченко считал далёкими от интересов историографа[91]. Исследователь также оспаривал вывод В. Н. Моисеевой о знакомстве Новикова с подлинными документами, опубликованными в VIII—IX частях «Вивлиофики», именно на том основании, что даже М. М. Щербатов имел возможность работать только с копиями. О. А. Омельченко, сопоставляя эрмитажные копии, сделанные для Екатерины II, щербатовский архив и тексты «Вивлиофики», пришёл к заключению, что Новиков работал с копиями, специально для него сделанными в Архиве коллегии иностранных дел. Более того, возможно, что копию для Щербатова делали со списка, ранее бывшего в распоряжении Новикова. Автором этих копий мог являться Н. Н. Бантыш-Каменский[92]. Основания для последнего заключения следующие: сокращения грамот в первых томах «Вивлиофики» воспроизводили опись Бантыш-Каменского 1767 года. Научно-археографический уровень соответствующих томов «Вивлиофики» был близок изданному в 1811 году «Собранию государственных грамот и договоров», более того, заголовки структуры «сокращения грамот» и «Собрания» полностью совпадают[93].

Память В мае 2014 года рядом библиотек Москвы и провинции были проведены выставки, приуроченные к 270-летию со дня рождения Н. И. Новикова и 235-летию со дня аренды им типографии Московского университета. В частности, Отдел редких книг Государственной универсальной научной библиотеки Красноярского края организовал книжную выставку «Вивлиофика для сердца и разума». Книги Новикова происходили из библиотеки П. А. Ефремова, часть которой была приобретена Г. В. Юдиным у петербургского антиквара В. И. Клочкова. На выставке был представлен весь двадцатитомный комплект второго издания «Древней российской вивлиофики», а также «Древняя российская идрография» и даже оба издания посмертного собрания сочинений А. П. Сумарокова, в котором Новиков выступал как редактор-составитель и издатель[94].


5.03.2019 14:03 для чтения

Карл О́сипович Оде́-де-Сио́н (фр. Audé-de-Sion; при рождении — Шарль-Мари́-Жосе́ф-Жоаше́н Оде́, фр. Charles-Marie-Joseph-Joachim Audé, или кратко — Шарль Оде́, 23 августа 1758 года, Фаверж, Савойское герцогство, Сардинское королевство — 5 [17] января 1837 года, Санкт-Петербург, Российская империя) — савойский монах-бенедиктинец и военнослужащий; на русской службе — генерал-майор, военный педагог, кавалер российских и иностранных орденов. Видный масон высших степеней посвящения. Помещик и основатель российского дворянского рода Оде-де-Сионов.

В ранние годы неоднократно менял монашеский обет на воинскую присягу различным европейским суверенам — французскому, прусскому и польскому, в результате чего на одном поприще достиг степени доктора теологии, а на другом — капитанского чина. Поступив на русскую службу, был назначен в Варшаву офицером по особым поручениям при главнокомандующем русскими войсками в Литве и Польше генерал-аншефе графе Осипе Андреевиче Игельстроме. Отличился в боях против польских повстанцев во время восстания Костюшко.

Был воспитателем Аркадия, сына великого полководца графа Александра Васильевича Суворова. Пользуясь доверием последнего, участвовал в финансовых махинациях его зятя графа Николая Александровича Зубова. Из частных гувернёров выдвинулся при Александре I на должность инспектора классов Пажеского корпуса, которой посвятил 25 лет.

Получив в конце XVIII века посвящение в братство вольных каменщиков в Польше и Савойе, достиг со временем высших степеней и стал видным деятелем «золотого века» масонства в России (1802—1822). Соучредитель и мастер стула ложи «Соединённых друзей» в Санкт-Петербурге, член целого ряда других лож и высших масонских организаций.

Содержание 1 Имена 2 Происхождение 3 Биография 3.1 Рождени е, ранние годы 3.2 Монах и солдат (1774—1785) 3.3 Офицер армии Короны (1783—1790) 3.4 Российский подданный (с 1791 года) 3.5 Варшавская заутреня и восстание Костюшко (1794) 3.6 Взаимоотношения с Суворовым (1796—1798) 3.6.1 Помещик Оде-де-Сион 3.6.2 Временный управляющий Кобринским ключом 3.6.3 Разрыв с графом Суворовым 3.7 Дальнейшая судьба 3.8 Последние годы жизни, смерть 4 Педагогическая деятельность (1789—1827) 4.1 Воспитатель Аркадия Суворова (1796—1798) 4.2 Учитель Сухопутного шляхетного кадетского корпуса (1798—1802) 4.3 Инспектор классов Пажеского корпуса (1802—1827) 5 Масонская деятельность (1784—1822) 5.1 В ложе «Соединённых друзей» 5.2 Наставник Пестеля в масонстве 5.3 Участие в масонских организациях 6 Семья и потомки 7 Награды 8 Владение языками 9 Словесный портрет 10 Оценки 11 Примечания 12 Литература 13 Ссылки Имена Был крещён как Шарль-Мари-Жозеф-Жоашен Оде (фр. Charles-Marie-Joseph-Joachim Audé), или кратко — Шарль Оде. В монашестве носил имя Дом Жоашен (фр. Dom Joachim)[1]. При поступлении на русскую службу принял имя Карл Осипович (иначе — Иосифович[2]) Оде-де-Сион[3]. По мнению его биографа, французского историка доктора Мишеля Франку, чтобы придать купеческой фамилии Оде более аристократическое звучание, он «позаимствовал» приставку к ней у своих дальних савойских родственников, баронов де Сион (фр. baron de Sion)[4], которые с 1276 года владели одноимёнными шато (фр. Château de Sion) и небольшим приходом в окрестностях Анси (ныне — в составе коммуны Валь-де-Фье (фр.)русск.)[5][6]. Также возможно, что такая фамилия являлась своеобразной аллюзией на масонское прозвище Карла Осиповича — Шевалье дю Форт де Сион (Chevalier du Fort de Sion с фр. — «Рыцарь твердыни Сиона»)[4]. В частной переписке и некоторых официальных документах его российская фамилия встречается в сокращённой форме — Сион[7][8][9].

Происхождение Шарль Оде происходил из ветви «Анси-Фаверж» старинного савойского купеческого рода Оде (фр. Audé)[10]. Хотя некоторые российские источники ошибочно называют его швейцарцем[9] или французом[11], официальная биография подтверждает его савойское происхождение[2]. Предки Карла Осиповича с 1628 года обосновались в городе Анси и открыли там торговлю пряностями, а позднее переключились на изделия из железа, главным образом оружие, приобретя в окрестностях несколько собственных кузниц и рудников[12]. В 1715 году Оде купили патент городского нотариуса Фавержа — небольшого населённого пункта по соседству — и перебрались туда, сохранив за собой родовой дом в Анси и часть кузнечного производства. Новое доходное место переходило в семье от отца к старшему сыну вплоть до 1786 года[10].

Богатство и влияние семейства Оде, несмотря на невысокое происхождение, позволили им занять видное положение в Савойе, а постепенно нищающие благородные дома охотно заключали браки с его представителями. К примеру, двоюродная прабабушка Шарля Оде, Филибер де Ла-Дья (фр. Philibert de La Diat), была супругой дворянина Проспер-Антуана де Сиона (фр. noble Prosper-Antoine de Sion), родная бабушка по отцу, Клодин Коше (фр. Claudine Cochet), дочь шателена Антуана Коше (фр. Antoine Cochet; 1663—?), доводилась двоюродной племянницей известному математику и профессору философии, ректору Сорбонны Жану Коше (фр.)русск. (1698—1771), а мать, демуазель[К 1] Мари-Терез, урождённая Фавр (фр. Marie-Thérèse Favre; около 1710—?), — родной сестрой Франсуа Фавру, маркизу де Тону (фр.)русск. (фр. François Favre marquis de Thônes). Таким образом, Шарль Оде имел благородное происхождение если не по сословной принадлежности, то по крови[1].

Биография Рождение, ранние годы Шарль Оде родился, согласно савойским источникам, 23 августа 1758 года в фавержском доме своих родителей[К 2]. В российских источниках место рождения не сообщается, а даты разнятся — по сведениям «Русского биографического словаря» он родился в 1753 году[2], а в его формулярном списке 1817 года указан возраст на момент составления документа — 56 лет[3]. Он был восьмым из 16 детей (пятеро умерли во младенчестве) в семье метра[К 3] Жозефа-Филибера Оде (фр. Joseph-Philibert Audé; 1715—1786) и демуазель Мари-Терез[1]. Его крёстными стали брат и сестра — мессир Шарль-Жозеф-Жоашен Милле (фр.)русск. (фр. Charles-Joseph-Joachim Millet; 1726—1787), маркиз Фаверж, и демуазель Мари-Клодин Милле де Монту дю Барьо (фр. Marie-Claudine Millet de Monthoux du Barrioz). Отец будущего генерал-майора русской армии — последний представитель династии нотариусов — занимал свою должность до самой смерти и владел обширным состоянием, включавшим городские дома в Анси и Фаверже, а также множество владений в окрестностях[16]. Там прошли детство и отрочество Шарля Оде. Он получил домашнее воспитание и образование, достаточно основательное, чтобы позднее продемонстрировать незаурядные успехи в богословских науках[1].

Монах и солдат (1774—1785) 12 мая 1774 года пятнадцатилетний Шарль Оде был, под именем Дом Жоашен, пострижен в бенедиктинском аббатстве Таллуар (фр.)русск. близ Анси. Отец назначил ему подобающий пенсион, что обеспечивало безбедный образ жизни в обители и открывало перспективы карьерного роста в церковной иерархии[1]. Как известно, одним из монашеских обетов был отказ от личной собственности[17], что автоматически исключало его из числа претендентов на долю в наследстве и уменьшало дробление семейного капитала. Подобная практика применялась несколькими поколениями многодетного семейства Оде. Так, например, дядя Шарля по отцу, Жан-Франсуа Оде, был в 1745 году пострижен там же, в Таллуаре, под именем Дом Феофил (фр. Dom Théophile) и достиг сана диакона, а младший брат, Мишель (1764—1840), служил священником в Пренжи (фр.)русск.[1]. Тем не менее Жозеф-Филибер Оде позднее категорически отрицал свою причастность к пострижению сына: Мне не в чём упрекнуть себя по отношению к религиозному обету, принесённому моим сыном Шарлем, никогда не принуждал, и даже не пытался склонить его к этому запугиванием, лестью или какой-либо хитростью… Оригинальный текст (фр.)[показать] — Жозеф-Филибер Оде, Завещание, 12 ноября 1785 года[1]. Некоторое время юный новициат пребывал в Таллуаре, а затем был отправлен на обучение в знаменитый итальянский монастырь Монтекассино[К 4]. Там он блестяще (avec applaudissements с фр. — «под аплодисменты») защитил диссертацию по теологии и получил степень доктора в 18 лет[1].

В феврале 1777 года Дом Жоашен внезапно бежал из аббатства, но вскоре одумался и вернулся. Побег из монастыря расценивался как отступничество, и на него была возложена суровая и длительная епитимья. Однако вскоре, ввиду искреннего раскаяния и примерного поведения, монастырское начальство сменило гнев на милость и направило в Апостольскую пенитенциарию в Рим ходатайство о его досрочном рукоположении субдиаконом. Однако разрешение на возведение в сан, прибывшее 20 апреля 1778 года, не застало Дома Жоашена в Монтекассино — ещё раньше в ответ на настойчивые просьбы ему было позволено вернуться в родные края[1].

В Таллуаре он застал обстановку интриг и скандалов, вызванную противостоянием консервативного аббата Флорентена де Вю (фр. Florentin de Vieux) и фракции молодых монахов, возглавляемых суприором Домом Ансельмом Каффэ (фр. Dom Anselme Caffe), стремившихся к секуляризации монастырского уклада. Не выдержав накала противоречий, Дом Жоашен вновь бежал из монастыря. Воспользовавшись суматохой традиционного карнавала, царившей в Анси в феврале 1779 года, он похитил лошадь отца-настоятеля и отправился на поиски приключений, на этот раз верхом[19].

После нескольких недель скитаний Шарль Оде оказался в эльзасском городе Ландау, принадлежавшем в то время французской Короне. Голод и нужда вынудили его завербоваться солдатом в расквартированный там Эльзасский полк (фр.)русск., набранный преимущественно из немцев. Благодаря образованности и хорошим манерам, обычно не свойственным простому солдату, он быстро обратил на себя внимание полковника и владельца полка принца Максимилиана де Дюпона Биркенфельда, будущего короля Баварии[К 5], который стал ему покровительствовать[21]. Тем не менее армейская дисциплина, существенно более жёсткая, чем монашеское послушание, вскоре охладила стремление Шарля Оде к военной карьере. Однако вернуться в обитель было для него теперь весьма непросто. Необходимо было одновременно добиться прощения отца-настоятеля Таллуара и согласия своего командира на отмену воинской присяги. Опасаясь гнева обоих, он решил прибегнуть к посредникам. Одним из них стал его новый приятель — монах-капуцин Луи из Ландау. Другим — давний приятель отца некий Роже (фр. Rogès), родом из Анси, офицер гренадёров Эптингенского полка (фр.)русск., расквартированного неподалёку от Ландау — в Висамбуре. Шарль Оде написал ему, хотя прежде они даже не были лично знакомы. Тем не менее Роже откликнулся, и оба посредника принялись убеждать в письмах аббата Таллуара в необходимости как можно скорее вернуть Дома Жоашена в лоно церкви. В конце концов, аббат де Вю поддался на уговоры и написал принцу де Дюпону. В августе 1779 года солдат Оде получил отставку и тут же беспечно потратил с приятелями своё солдатское жалование в увеселительных заведениях Ландау. Поэтому, когда понадобились деньги на дорогу в Таллуар, он решил прибегнуть к мошенничеству: представляясь сыном маркиза де Саля (фр.)русск. (фр. marquis de Sales)[К 6], Шарль Оде вошёл в доверие к некоему Пьеру Делилю (фр. Pierre Delisle), буржуа из Ландау, родившемуся в Анси, и получил у него «взаймы» требуемую сумму[21].

В начале осени 1779 года он вернулся в Таллуар, преодолев пешком около 500 км. Там Дом Жоашен покаялся перед аббатом и вновь был подвергнут суровой многомесячной епитимии. В аббатстве он оставался по меньшей мере до конца 1781 года, когда был упомянут в годовом отчёте налогового адвоката Таллуара как добропорядочный и талантливый священнослужитель. Однако такое умиротворение было лишь видимостью, поскольку уже в это время он вёл со своим бывшим командиром переписку о намерении вернуться в армию:

Если же нынешнее положение не устраивает Вас, друг мой, что ж, постарайтесь выйти из него с достоинством… Решать Вам, но если Вы настаиваете вернуться в мой полк, сделайте это… Я о Вас позабочусь… Но подумайте о том, что Вы делаете, и спросите собственные вкусы, дабы не совершить деяние себе во зло, которое потом будет приносить лишь бесконечные страдания… Оригинальный текст (фр.)[показать] — полковник Эльзасского полка принц де Дюпон — Дому Жоашену в Таллуар, 22 октября 1780 года[23]. В конечном счёте Шарль Оде вновь бежал из монастыря и на этот раз вступил гусаром в прусскую армию. Подробности побега и его службы в этой армии неизвестны, однако через несколько месяцев он вновь разочаровался в своём выборе. Измученный собственными метаниями, Шарль Оде в отчаянии решил героически погибнуть в кровопролитной осаде Гибралтара, которая к тому времени длилась уже несколько лет. Для этого он самовольно оставил свой прусский полк и направился в Данциг — ближайший порт, где вербовали и отправляли добровольцев в Испанию[23].

Добравшись до Данцига к началу зимы 1782 года, Шарль Оде узнал, что осада Гибралтара снята, и необходимость в новобранцах отпала. Ситуация казалась безвыходной — обратной дороги не было, поскольку в прусской армии за дезертирство его ждало суровое наказание, а добыть средства к существованию в чужой холодной стране без знания местного языка не представлялось возможным. Однако гусар Оде не растерялся и отправился в ближайшую церковь, где обратился к первому встречному священнику на изысканной латыни. Тот, крайне изумлённый, согласился выслушать историю его злоключений. Приняв покаяние во всех грехах и тронутый горячим желанием беглеца вновь вернуться в лоно церкви, священнослужитель написал для него рекомендательное письмо в бенедиктинский монастырь в Люблине и снабдил средствами в дорогу[23].

Вновь преодолев около 500 км, на этот раз зимнего пути, Шарль Оде явился в Люблинское аббатство. 27 января 1783 года он написал отцу-настоятелю Таллуара покаянное письмо с изложением всех обстоятельств и просьбой разрешить ему проживание в обители, а также принять духовный сан, как только местный аббат Дом Станислас Киежковский (польск. Stanisłas Kieszkowski) сочтёт его к тому готовым. 20 марта Дом Флорентен де Вю ответил согласием на проживание Дома Жоашена в Люблине, однако категорически отказал в рукоположении[24]. Это окончательно сломило стремление Шарля Оде к карьере священника, и вскоре он покинул монастырь навсегда. Формально Шарль Оде был освобождён от монашеского обета буллой Апостольской пенитенциарии, легализованной 16 июня 1785 года магистром Гуровским, епископом Гнезно[25].

Офицер армии Короны (1783—1790) Расставшись с монашеством, Шарль вступил в 1783 году в Познани[26] офицером в армию Короны Королевства Польского (польск.)русск.. В 1786 году, получив отпуск со службы, отправился в Анси, чтобы присутствовать при оглашении завещания своего недавно скончавшегося отца, которое включало движимое и недвижимое имущество, а также около 40 000 ливров наличными[К 7]. Жозеф-Филибер Оде, узнав незадолго до смерти о секуляризации сына, восстановил его в числе наследников к крайнему неудовольствию прочих родственников. Всех претендентов удалось собрать в Анси лишь ко 2 апреля 1787 года, и в доме семейства Оде по улице Филатри (фр. Rue Filaterie) состоялось оглашение завещания. Не желая возвращения Шарля в семью, родные братья Мишель и Франсуа настояли на том, чтобы он уступил им свою долю за 6000 ливров с нотариальным обязательством впредь и навсегда отказаться от каких-либо претензий. Этот его визит в Савойю и встреча с родными стали последними. Из Анси Шарль Оде возвратился на службу польской Короне в Познань[25].

Российский подданный (с 1791 года) 1 января 1791 года Шарль Оде был под именем Карл Осипович Оде-де-Сион принят на русскую службу «из прусской в прежнем чине капитана» и зачислен в Елисаветградский конноегерский полк. При этом сын буржуа Жозефа-Филибера Оде объявил себя савойским дворянином[2][3]. Когда и при каких обстоятельствах он, будучи польским коронным офицером, сумел обзавестись документами прусского капитана на новую фамилию, неизвестно[4]. Не установлено также, по какой причине для него было сделано исключение из требования высочайшего указа, действовавшего с 1764 года, о понижении иностранных офицеров, вступающих на русскую службу, на один чин против прежнего[28].

18 мая 1792 года началась Русско-польская война, в которой его полк прошёл с боями в составе 64-тысячной Молдавской армии генерал-аншефа Михаила Васильевича Каховского от Подолии и Волыни до Варшавы[29]. Однако сведений об участии капитана Оде-де-Сиона в этой кампании не сохранилось. По завершении боевых действий, в январе 1793 года, на смену Каховскому в Варшаву прибыл в качестве главнокомандующего русскими войсками в Литве и Польше генерал-аншеф граф Осип Андреевич Игельстром[30]. Капитан Оде-де-Сион был назначен офицером по особым поручениям при его штаб-квартире, которая разместилась в здании Российского посольства на улице Мёдовой[31].

Варшавская заутреня и восстание Костюшко (1794) Основные статьи: Варшавская заутреня, Восстание Костюшко

Штурм российского посольства в Варшаве 7 (18) апреля 1794 года, Жан-Пьер Норблин де Ла-Гурден, 1794 Ранним утром 6 апреля 1794 года поляки учинили резню русского гарнизона, вошедшую в историю как Варшавская заутреня. Капитан Оде-де-Сион находился при главнокомандующем, который забаррикадировался в своей резиденции на Мёдовой улице. Пока Игельстром колебался в нерешительности, безуспешно пытаясь договориться с польским королём и лидерами повстанцев, небольшой отряд (около двух батальонов[К 8]) под командованием офицеров его штаба отбивал беспрерывные атаки противника. 8 апреля, когда осаждённых в здании посольства осталось чуть более 400 человек, способных держать оружие, офицеры решили пробиваться, и главнокомандующий вынужден был согласиться с их требованием. Расчищая себе путь двумя полковыми пушками и прикрывая арьергард ещё двумя, русский отряд продвигался под сильным артиллерийским и ружейным огнём неприятеля, особенно из близлежащих домов[34]. В отряде Игельстрома, пробившемся в пригороды Варшавы под прикрытие передовых частей прусских союзников, уцелело всего 250 человек[К 9]. Среди них были и Карл Осипович, который проявил в ходе этих боевых действий «особую храбрость и ревность к службе», и его будущий покровитель генерал-майор граф Николай Александрович Зубов. В охваченном восстанием и мародёрством городе осталась жена Оде-де-Сиона Каролина Ивановна, бывшая на крайнем сроке беременности[35][31].

Спасшись из Варшавы, граф Зубов немедленно отправился в Санкт-Петербург, чтобы доложить Екатерине II подробности о начале восстания[36], а капитан Оде-де-Сион остался в лагере прусского короля, где познакомился с принцем Карлом Генрихом Нассау-Зигеном[37]. Отставной адмирал русского галерного флота, знаменитый своими бесстрашными авантюрами и военными подвигами, принц, общество которого Фридрих Вильгельм II весьма ценил, находился в его свите в качестве тайного агента русской императрицы. Целями его миссии были координация действий между союзными войсками и снабжение Санкт-Петербурга сведениями о ходе кампании «из первых рук». Кроме того, он негласно докладывал государыне о возможных переменах в прусских планах[38]. Нассау-Зигену сразу приглянулся офицер-франкофон на русской службе, хорошо знакомый с польскими и прусскими военными порядками и охотно выполнявший различные поручения, связанные с деликатной миссией принца[37]. В июле 1794 года на смену Игельстрому прибыл со своим корпусом генерал-поручик Иван Евстафьевич Ферзен. Объединённое русско-прусское войско начало осаду Варшавы, которая была снята через полтора месяца бесплодных усилий, — Фридрих Вильгельм II увёл свои войска подавлять восстание поляков, вспыхнувшее у него в тылу. 1 сентября 1794 года Пруссия фактически вышла из войны[39], и принц Нассау-Зиген отбыл вслед за королём в Берлин[40]. Оде-де-Сион, успевший к тому времени завоевать расположение Ферзена, вместе с его корпусом двинулся на соединение с генерал-аншефом графом Александром Васильевичем Суворовым[41]. 4 ноября объединённые русские корпуса взяли стремительным штурмом Прагу, укреплённое предместье Варшавы, положив конец восстанию[42]. Разыскав свою семью, о которой не имел ранее вестей, капитан Оде-де-Сион узнал, что жена и новорождённый сын Шарль Константин благополучно пережили мятеж, однако их имение разграблено и безвозвратно разрушено восставшими. 28 июля 1795 года за отличие в боях в ходе восстания Костюшко Карл Осипович был произведён в майоры, что позволило ему, в соответствии с Табелью о рангах, получить российское потомственное дворянство и основать, таким образом, род Оде-де-Сионов[3].

Взаимоотношения с Суворовым (1796—1798) В феврале 1795 года Суворов выдал дочь Наталью (известную как «Суворочка») замуж за упомянутого выше графа Николая Александровича Зубова. В конце того же года полководец по-родственному поселил в столичном доме молодожёнов своего одиннадцатилетнего сына Аркадия, ранее проживавшего с матерью в Москве, а теперь вызванного Екатериной II ко двору и пожалованного в камер-юнкеры великому князю Константину Павловичу. Возложив на зятя заботы по поиску воспитателя для мальчика, в марте 1796 года Суворов отбыл в войска. Тогда граф Зубов, по рекомендации своего брата, всесильного фаворита императрицы князя Платона, предложил тестю кандидатуру своего товарища по оружию времён варшавских событий — майора Карла Осиповича Оде-де-Сиона. Фельдмаршал в письме одобрил выбор зятя, и Аркадий приступил к занятиям[43].

Помещик Оде-де-Сион 3 декабря 1796 года, вскоре после смерти Екатерины II, майор Оде-де-Сион вышел в отставку[3]. Павел I, поставивший перед собой цель «уничтожить с корнем злоупотребления предшествовавшего царствования», неоднократно указывал фельдмаршалу на недопустимость использования военнослужащих в личных целях. Поэтому в конце 1796 — начале 1797 годов некоторым из соратников последнего, а также Оде-де-Сиону, получавшему офицерское жалование из казны, но занимавшемуся воспитанием сына Суворова, пришлось спешно оставить службу. Сам великий полководец, подвергшись опале, намеревался уволиться в отставку и удалиться в собственное имение Кобринский ключ. В начале 1797 года там постепенно стала собираться компания из 19 отставных офицеров, включая Карла Осиповича, приглашённых Суворовым в добровольное изгнание, чтобы вместе вести «сытую и вольную жизнь» и помогать графу в управлении огромным поместьем. В качестве компенсации за отказ от военной карьеры он пообещал каждому из них выделить из своих обширных владений несколько десятков крестьян с землёй и угодьями в вечное владение[44].

К концу марта 1797 года прибыл в Кобрин и сам граф Суворов, уже уволенный со службы и лишённый всех воинских званий и мундира. Поскольку у его спутников после отставки не было ни надёжных документов, ни средств к существованию, граф, как и обещал, снабдил каждого из них «партикулярным письмом» на владение определённым числом крестьян с землёй и угодьями. Однако без должного оформления эти письма юридической силы не имели. Чтобы узаконить свои права, офицеры зарегистрировали их в протокольной книге Кобринского суда на польском языке. Для завершения формальной процедуры отчуждения собственности оставалось лишь получить подпись Суворова в ней, однако удобного момента для этого всё не представлялось[45].

Между тем до Павла I стали доходить сведения о том, что Суворов в Кобрине якобы «волнует умы и готовит бунт»[К 10][46]. Император весьма встревожился и распорядился немедленно сослать оттуда опального полководца подальше — в Кончанское, собственное имение графа в Новгородской губернии. 22 апреля 1797 года чиновник тайной экспедиции Юрий Алексеевич Николев внезапно приехал в Кобрин, предъявил именное распоряжение императора и решительно потребовал собираться. Отъезд происходил с такой поспешностью, что Суворов даже не успел забрать свои наградные бриллианты и другие ценности — они остались на хранении управляющего имением подполковника Корицкого. Однако, не желая терять подаренные деревни, офицеры решились действовать — в тот же день протокольная книга была доставлена из суда графу на дом (что было не вполне законно). На следующее утро, в последний момент перед отбытием, Корицкий подал Суворову её и прочие бумаги на отчуждение почти 1200 крестьян с землёй. Тот молча всё подписал и уехал с Николевым в Новгородскую губернию[45]. Таким образом, Карл Осипович стал русским помещиком, однако подаренная деревня оказалась столь плоха, что он позднее трижды просил в письмах Суворова о её замене[К 11][7]. Была ли удовлетворена эта просьба — неизвестно, однако к 1838 году родовое имение Оде-де-Сионов составляло 75 крестьян в Великолуцком, Холмском и Торопецком уездах Псковской губернии[47].

Временный управляющий Кобринским ключом Сразу же после отъезда графа Суворова в Кончанское отставной майор Оде-де-Сион вернулся из Кобринского ключа в Санкт-Петербург к своему воспитаннику. Таким образом он избежал серьёзных неприятностей, которые произошли с его товарищами, оставшимися в имении. 20 мая 1797 года всё тот же Николев вернулся в Кобринский ключ, арестовал их всех, отвёз и посадил в Киевскую крепость. После двух месяцев дознания они были отпущены по домам, поскольку никакой вины за ними установить не удалось, — большинство вернулось в Кобрин к своим новым деревням[7].

Тем временем по воле Павла I был дан ход множеству исковых дел против графа Суворова, накопившихся в прежнее царствование и лежавших без движения. Это были претензии как от гражданских лиц, так и по части армейских финансов, хотя сам полководец о себе замечал в письмах: «Я не денежник, счёт в них мало знаю, кроме казённых…»[48]. Общая их сумма достигла нескольких сотен тысяч рублей и продолжала расти[7]. Кроме того, у Суворова имелись существенные денежные обязательства перед знакомыми и родственниками. Одним только Зубовым он задолжал более 60 000 рублей в счёт невыплаченного приданого дочери и погашения части крупных долгов скончавшегося в 1795 году свата, которую граф по-родственному согласился взять на себя. Изначально он предполагал выплатить этот долг равными долями в течение четырёх лет. Однако незадолго до смерти Екатерины II, уязвлённый пренебрежительным к себе отношением со стороны фаворита князя Платона, Суворов демонстративно перестал платить Зубовым[49].

При этом совокупный доход Суворова от всех имений составлял чуть более 40 000 рублей в год и продолжал неуклонно падать. Он подозревал в воровстве своего главного управляющего подполковника Корицкого и других отставных офицеров, живущих в Кобринском ключе, поскольку некогда одно только это имение приносило до 50 000 рублей годовых. Однако, находясь под строгим надзором в Кончанском, выяснить что-либо доподлинно и повлиять на ситуацию Суворов не мог[43]. Чтобы как-то поправить свои пошатнувшиеся дела, он обратился к зятю с просьбой подыскать надёжного человека, который взялся бы остановить разорение самого большого своего имения — Кобринского ключа[50].

Тот вновь порекомендовал ему Карла Осиповича Оде-де-Сиона[51]. Однако свидания с кем-либо из своего прежнего окружения были Суворову строжайше запрещены, и графу Зубову пришлось выхлопотать у императора специальное разрешение на посещение женой Натальей с малолетним братом Аркадием их отца в ссылке[8]. Сопровождая своего воспитанника, отставной майор Оде-де-Сион с супругой прибыл 14 июля 1797 года в Кончанское. Уже 20 июля граф Суворов «оторвал» его от Аркадия и отправил в Кобринский ключ с доверенностью управляющего и следующими инструкциями:

собрать как можно больше денег из доходов имения для покрытия долгов по суду; подобрать нового управляющего и заменить им Корицкого; навести порядок в делах имения и прекратить лихоимства; вернуть подаренные офицерам деревни[7]. Однако, помимо инструкций от опального полководца, Карл Осипович имел тайное поручение от своего покровителя графа Зубова: не вызывая подозрений, поставить дело так, чтобы значительная часть доходов от Кобринского ключа поступала Зубовым в счёт различных сумм, которые те числили за Суворовым[52].

Расставшись с семьёй и воспитанником, отставной майор Оде-де-Сион в качестве временного управляющего на полгода обосновался в Кобринском ключе. Официальным предлогом для этой командировки, получившей высочайшее одобрение[8], была объявлена необходимость привезти наградные бриллианты, в том числе фельдмаршальский жезл, большую и малую шпаги[53]. Этот единственный ликвидный актив графа стоимостью более 300 000 рублей, на который можно было рассчитывать в случае крайней нужды[К 12], остался у вышедшего из доверия подполковника Корицкого, что вызывало серьёзные опасения за его сохранность. 21 сентября того же года эти бриллианты по распоряжению Оде-де-Сиона в Кончанское привёз шляхтич Тимофей Красовский, служивший в Кобрине юрисконсультом и адвокатом[7].

Вместо 23 000 рублей, которые Суворов рассчитывал пустить на погашение срочных судебных исков, ему были переданы с Красовским лишь 3000 рублей[54][55] — остальные, вероятно, присвоил граф Зубов[52]. Карл Осипович писал, что всего предполагает собрать не более 10 000 рублей, а недостающие средства советовал графу обеспечить бриллиантами. Отставные офицеры наотрез отказались добровольно возвращать подаренные деревни, и Оде-де-Сион предложил организовать их обратный выкуп за 30 000 рублей из тех же денег[51]. Однако это дело шло туго и закончилось уже после смерти Суворова практически безрезультатно — большинство офицеров остались при своих деревнях. Пока же оно тянулось, граф сетовал в письмах: Я только военный человек, иных дарованиев чужд. В краткую мою бытность в Кобрине, тогда разные отставные штаб и обер-офицеры выманили там у меня деревни! И я родил неблагодарных… — Письмо светлейшему князю Лопухину, 18 января 1799 года[56] Вся эта деятельность сделала проживавших в Кобрине отставных офицеров во главе с бывшим управляющим Корицким злейшими врагами Карла Осиповича. На временного управляющего графу Суворову посыпался поток доносов и жалоб. То его обвиняли в организации за счёт полководца застолий на 130 человек для окрестной шляхты, то в полной хозяйственной некомпетентности, то подозревали в намерении сбежать за границу со всей кассой имения. В январе 1798 года Суворов вызвал Карла Осиповича в Кончанское, где тот оставался до 6 февраля, докладывая каждый день по несколько часов о запутанных делах имения. В итоге граф вернул Оде-де-Сиона в Санкт-Петербург к обязанностям воспитателя сына Аркадия, а главным управляющим Кобринского ключа назначил Красовского. Тот успел завоевать полное доверие графа во время службы «бриллиантовым курьером», оставался в своей должности до конца жизни Суворова, а после его смерти получил значительную долю имения в собственность. В одном из первых своих отчётов о состоянии дел в Кобрине он сообщил графу, что за Оде-де-Сионом остался долг в 500 рублей, а также приписал ему опустошение винного погреба стоимостью 300 рублей[7].

Разрыв с графом Суворовым Пребывание Карла Осиповича в Кобринском ключе серьёзно подорвало доверие к нему в финансовых вопросах со стороны Суворова, который из-за стеснённых денежных обстоятельств был вынужден урезать и без того скромное содержание сына Аркадия с 2500 до 2000 рублей в год. Однако и после возвращения в Петербург Оде-де-Сион постоянно выходил за рамки этого бюджета, на что Суворов жаловался в письмах своему родственнику и другу графу Дмитрию Ивановичу Хвостову, называя воспитателя своего сына «гайдамаком». Зимой 1797—1798 годов семейство Зубовых, в доме которых проживал Аркадий, оказалось в опале и было вынуждено уехать из столицы в Москву. Поскольку воспитаннику необходимо было оставаться в Санкт-Петербурге на придворной службе, Карл Осипович снял для него квартиру, в которой поселился вместе со всей своей семьёй. Суворов остался крайне недоволен такой инициативой, так как рассчитывал приютить сына у графа Хвостова по-родственному, безвозмездно. В конце 1798 года в Кончанское пришёл очередной счёт от воспитателя, который показался графу «разбойничьим», и он решил окончательно расстаться с Оде-де-Сионом[7]:

Рисовальщик Сион паки украл у меня полугодовое содержание; Аркадию, слышно, нечего носить. — граф А. В. Суворов. Письмо дочери графине Н. А. Зубовой, 27 декабря 1798 года[57]. Граф Зубов попытался было вступиться за Оде-де-Сиона, однако Суворов уже знал к тому времени, что они сообща присваивали его доходы, и прервал переписку с зятем[52][7].

Дальнейшая судьба 25 августа 1799 года Карл Осипович был зачислен в штат Сухопутного шляхетного кадетского корпуса учителем. После убийства Павла I Зубовы на некоторое время вернули себе былое влияние при дворе — граф Николай Александрович был пожалован чином обер-шталмейстера[58]. Не забыл он и своего протеже — 29 марта 1801 года всевысочайшим приказом по Елисаветградскому гусарскому полку, отданным в присутствии нового императора, майор Оде-де-Сион был восстановлен на военной службе с назначением в тот же кадетский корпус[59]. 19 августа 1802 года его перевели в Староингермландский мушкетёрский полк, а 22 октября того же года назначили инспектором классов Пажеского корпуса. За успехи на этой должности Оде-де-Сион неоднократно получал награды и повышения в чинах: 10 мая 1806 года произведён в подполковники; 2 апреля 1811 года — в полковники[3].

Осенью 1812 года сын инспектора классов Пажеского корпуса, лейб-гвардии прапорщик Карл Карлович Оде-де-Сион, только что вернувшийся в строй после контузии при Бородине[60], был арестован по ложному подозрению в шпионаже в пользу противника. По законам военного времени ему за такое преступление грозил расстрел[61]. Чтобы выручить сына, Карл Осипович был вынужден задействовать свои обширные связи в кругах высшей петербургской знати — эта история стала известна самому государю, который потребовал у главнокомандующего фельдмаршала князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова объяснений. Тот отрапортовал, что, действительно, против прапорщика Оде-де-Сиона имелись определённые подозрения, поэтому он был арестован и подвергнут дознанию; впрочем, никаких доказательств его вины обнаружено не было, а потому окончательное решение остаётся за государем[62]. В январе 1813 года обвиняемый был выпущен из-под ареста и пребывал под надзором отца в Санкт-Петербурге[63], пока его дело разбиралось в Комитете министров под председательством военного министра графа Сергея Кузьмича Вязмитинова[61]. В августе того же года император повелел возвратить Оде-де-Сиона-младшего в действующую армию[64] в должности адъютанта главнокомандующего генерала от инфантерии Михаила Богдановича Барклая-де-Толли[65][66]. Решением Правительствующего сената и манифестом от 30 августа 1814 года все обвинения с сына Карла Осиповича были сняты[67].

К концу 1818 года полковнику Оде-де-Сиону пришлось вновь хлопотать за сына, служившего во Франции в русском оккупационном корпусе. В правительственных кругах считалось, что войска «заразились» в Европе чрезмерным либерализмом, и чтобы не допустить его дальнейшего распространения, корпус следует по возвращении в Россию расформировать. Отдельные его полки или даже роты предполагалось распределить по различным дивизиям и корпусам, в том числе и на Кавказ[68]. Узнав об этих планах, Карл Осипович обратился к императору и министру народного просвещения с просьбой назначить сына гувернёром к себе в Пажеский корпус. В письмах он жаловался на «удары судьбы» и «жестокие оскорбления», которые выпали на долю Карла Карловича, однако его ходатайство успеха не имело[69]. Впрочем, и на Кавказ штабс-капитан Оде-де-Сион не попал, а отправился служить в Царство Польское адъютантом генерала от инфантерии Фёдора Филипповича Довре[66], возглавлявшего расквартированный там отдельный Литовский корпус[70].

Около 1824 года Каролина Ивановна, супруга полковника Оде-де-Сиона, одолжила крупную сумму — более 52 000 рублей Анне Алексеевне Зубовой (1780—1849)[71], вдове генерал-майора Николая Васильевича, который доводился двоюродным братом Зубовым — покровителям Карла Осиповича[72]. Деньги были выданы под три «обязательных письма», обеспеченных крупной долей в прибыльном Сысертском заводе на Урале, которую Зубова унаследовала от отца — горнопромышленника Алексея Фёдоровича Турчанинова[73]. Однако её старшая сестра — Наталья Алексеевна Колтовская (1773—1834), бывшая фаворитка Павла I, также владевшая долей в заводе, — стремилась стать единоличной хозяйкой отцовского наследства[74]. С этой целью она уговорила Каролину Ивановну переуступить ей векселя Зубовой за 75 200 рублей в долг, который, как выяснилось позднее, возвращать не собиралась. Затем Колтовская попыталась истребовать с сестры уплату по этим ценным бумагам через Петербургский надворный суд, рассчитывая таким образом получить её долю в заводе. Между тем долг Колтовской Оде-де-Сионам по тем же самым векселям был просрочен — Каролина Ивановна подала иск к ней в ту же самую судебную инстанцию, окончательно запутав дело[75]. Тяжба длилась много лет[76] и в конечном итоге была проиграна Оде-де-Сионами. Потеря столь крупной суммы заметно ухудшила финансовое положение семейства[77].

В 1826 году в имении Карла Осиповича случился серьёзный неурожай, о котором он упоминал в одном из писем родственникам в Савойю:

<…> урожай был так плох, что я вынужден кормить крестьян вместо того, чтобы самому получить хоть что-то <…> Оригинальный текст (фр.)[показать] — племяннику Бенуа-Жаку Оде (фр. Benoit-Jacques Audé), 14 августа 1826 года[78]. На следующий год 18 сентября инспектор классов Пажеского корпуса, состоящий по тяжёлой инфантерии полковник Оде-де-Сион, был уволен от службы с присвоением чина генерал-майора, с мундиром и полным пенсионом[4].

Вскоре после окончания наполеоновских войн Карл Осипович, по просьбе савойских родственников, начал поиски своего племянника Жозефа-Мари-Бернара Оде (фр. Joseph-Marie-Bernard Audé), который в 1812 году, будучи двадцатилетним офицером полка вольтижёров Молодой гвардии, отправился воевать в Россию и пропал без вести. В результате многолетних изысканий удалось установить, что Жозеф-Мари-Бернар был ранен, попал в плен и в январе 1813 года умер в Орле. 16 июля 1828 года отставной генерал-майор Оде-де-Сион официально уведомил савойскую родню о печальной участи, постигшей племянника[78].

Последние годы жизни, смерть Незадолго до смерти Карл Осипович договорился в переписке со своим братом Жозефом Оде (фр. Joseph Audé; 1773—1838), жившим в Анси военным пенсионером, о выделении части наследства последнего своему сыну — Карлу Карловичу. Однако савойская родня воспротивилась этому и предприняла всё возможное, чтобы дядино состояние целиком досталось другому племяннику — барону Бенуа-Жаку Оде (фр. baron Benoit-Jacques Audé)[79].

Умер отставной генерал-майор Оде-де-Сион 5 января 1837 года и похоронен в семейном склепе, украшенном гербами и оружием, на Волковском лютеранском кладбище в Санкт-Петербурге. В 1930-е годы склеп был разрушен. По семейному преданию, его мраморные плиты были использованы для отделки помещений Большого дома — нового здания ОГПУ-НКВД в Ленинграде. Местонахождение могил Оде-де-Сионов ныне неизвестно. Его сыну Карлу Карловичу Оде-де-Сиону после смерти отца в наследство достались лишь его крупные долги[80] и родовое имение с 75 крепостными в Псковской губернии[47].

Педагогическая деятельность (1789—1827) Первые упоминания о педагогической деятельности Шарля Оде относятся ко времени службы в армии Короны. Как следует из отчёта школьного инспектора Познани за 1789 год, он преподавал польским студентам французский язык[26].

Воспитатель Аркадия Суворова (1796—1798) В марте 1796 года Карл Осипович, по рекомендации своего покровителя и боевого товарища графа Зубова, стал воспитателем Аркадия Суворова, одиннадцатилетнего сына великого полководца. Граф Зубов регулярно докладывал Суворову об успехах в обучении:

Сион, со своей стороны, довольно попечителен и, не притупляя в нём врождённого живого характера, преподаёт ему добрые правила… — [43] В ноябре 1796 года Суворов заметил в письме зятю, что занятиями своего сына «весьма доволен»[43]. В начале 1797 года занятия с Аркадием были прерваны на несколько месяцев из-за первой поездки Карла Осиповича в Кобринский ключ. Возобновились они по возвращении Оде-де-Сиона в Санкт-Петербург в конце апреля. 14 июля того же года он прибыл с воспитанником к ссыльному Суворову в Кончанское. Уже 20 июля им снова пришлось расстаться почти на полгода из-за отъезда Карла Осиповича в Кобринский ключ в качестве временного управляющего. Когда 28 августа того же года об этой командировке доложили Павлу I, тот наложил на донесение резолюцию: Сиону быть при графе Суворове, яко воспитателю его сына, не возбранять, но другим никому к графу приезд не дозволять. — [8] После возвращения в начале февраля 1798 года в Санкт-Петербург Карл Осипович возобновил занятия с Аркадием. В августе того же года воспитаннику исполнилось 14 лет, и Оде-де-Сион написал Суворову о своём намерении начать с юношей визиты, чтобы преподать ему наглядное представление о светских устоях и нравах, а также завязать полезные знакомства. Однако граф категорически этого не одобрил, поскольку был противником светского воспитания и академической схоластики:

Сие письмо Карла Осиповича Сиона оказует его похвальную благовидность: но несходно с российскими обычиями, особливо моими, а сообразно с немецким юным графом да [правил] [A]кадемии. Аркадию потребны непорочные нравы, а не визиты и контр-визиты; не обращение с младоумными, где оные терпят кораблекрушение… — граф А. В. Суворов — графу Д. И. Хвостову, 29 октября 1798 года[81] Изначально мальчик проживал в Санкт-Петербурге у графа Зубова под надзором его супруги — своей старшей сестры Натальи, а воспитатель лишь посещал его для занятий. Однако в ноябре 1797 года Зубовы вынуждены были покинуть столицу, и Оде-де-Сион поселил Аркадия вместе со всем своим семейством в небольшой квартире, которую снял за счёт Суворова. Это вызвало большое недовольство последнего. Поскольку у него имелись и другие претензии к воспитателю своего сына[52], в конце 1798 года Карлу Осиповичу пришлось окончательно расстаться со своим воспитанником[7].

Учитель Сухопутного шляхетного кадетского корпуса (1798—1802) В феврале 1798 года, ещё будучи воспитателем Аркадия Суворова, отставной майор Оде-де-Сион нанялся частным гувернёром к своему бывшему командиру в Польше генералу от инфантерии графу Ивану Евстафьевичу Ферзену, директору Сухопутного шляхетного кадетского корпуса. В задачи Карла Осиповича входила подготовка к кадетской жизни тех дворянских детей, кого Ферзен определял по своей протекции в корпус. Одним из таких воспитанников Оде-де-Сиона стал на несколько месяцев будущий русский писатель и журналист польского происхождения Фаддей Венедиктович Булгарин, зачисление которого в корпус состоялось 13 ноября 1798 года[41]. В конце того же года графа Ферзена на посту директора сменил генерал-лейтенант Матвей Иванович Ламздорф. При нём Оде-де-Сион был 25 августа 1799 года зачислен в штат корпуса учителем, преподавал фортификацию[82]. В 1800 году «Сухопутный Шляхетный кадетский корпус» был переименован в «Первый кадетский». 23 ноября того же года Ламздорфа сменил светлейший князь Платон Александрович Зубов, который уже через три месяца стал шефом этого военно-учебного заведения, а директором вместо него назначили генерал-майора Фёдора Ивановича Клингера, служившего там прежде инспектором классов[К 13][83]. В марте 1801 года, когда майор Оде-де-Сион был возвращён из отставки, местом его службы определили всё тот же Первый кадетский корпус[59].

Инспектор классов Пажеского корпуса (1802—1827) При Александре I генерал-майор Клингер стал главноуправляющим Пажеского корпуса. Он же сочинил новый устав, в соответствии с которым 10 октября 1802 года корпус был преобразован из придворного в военно-учебное заведение[84]. По замыслу Клингера, доверить воспитание пажей — будущих офицеров гвардии — следовало лицам, совмещавшим в себе педагогические способности с боевым опытом. Однако ни директор корпуса генерал-майор Андрей Григорьевич Гогель, ни гофмейстер полковник П. П. Свиньин какими-либо представлениями о педагогике не обладали, хотя и были заслуженными офицерами. В то же время майор Оде-де-Сион пользовался полным доверием своего бывшего начальника по Первому кадетскому корпусу Клингера и как офицер, и как педагог[11][2].

28 октября 1802 года майор Оде-де-Сион был назначен на должность в непосредственном подчинении директору Пажеского корпуса — инспектором классов. Круг его обязанностей включал в себя заведование учебной частью и библиотекой корпуса, управление преподавательскими кадрами, составление учебной программы, контроль успеваемости учеников. Следами деятельности Карла Осиповича, обнаруженными в архивах Пажеского корпуса, являлись ежемесячные отчёты директору на французском языке об успеваемости и неуспеваемости учеников (фр. des négligents et des diligents); списки экзаменационных баллов пажей, представляемых в камер-пажи, а также камер-пажей, представляемых к выпуску; обязательные представления учителей к наградам, пенсиям и так далее[2].

С преподавателями Оде-де-Сион был склонен поддерживать ровные отношения, а если с ними возникали конфликты, то старался разрешить их как можно быстрее и миром. Во всяком случае никого из тех, кого застал при поступлении в корпус, он не уволил. Когда же требовалось нанимать новых педагогов, Карл Осипович всегда прислушивался к чужим отзывам и выбирал тех, за кем устанавливалась прочная репутация. По этой причине преподавательский состав корпуса был чрезвычайно пёстрый. Хотя большинство педагогов были по меркам своего времени людьми хорошо образованными[2], среди них встречались и довольно невежественные личности, как, например, учитель истории, географии и статистики, некий чиновник восьмого класса Струковский. Спрошенный однажды пажами в шутку, похож ли изображённый на табакерке легендарный князь Рюрик на оригинал, он искренне воскликнул: «Как теперь вижу!» — «славился» он и другими подобными нелепостями. С другой стороны, вплоть до 1812 года курс «политических наук» пажам и камер-пажам преподавал выдающийся учёный, академик Петербургской академии наук Карл Фёдорович Герман — его блестящие лекции с благодарностью вспоминали многие выпускники корпуса того периода[85].

Набор предметов и объём учебных часов в корпусе были весьма внушительными. Образовательная программа включала гуманитарные дисциплины: географию (физическую, статистическую и политическую), историю (российскую и всеобщую), историю дипломатии и торговли, юриспруденцию. Обязательным для пажей было знание трёх языков: русского, французского и немецкого. Из точных наук преподавали арифметику, алгебру, геометрию (в старших классах — «вышнюю геометрию»), тригонометрию, статику и механику, физику. Каждый выпускник корпуса обязан был уметь рисовать. Поскольку на пажей смотрели, как на будущих офицеров лейб-гвардии, изучали они и специальные военные дисциплины: фортификацию (полевую, долговременную, иррегулярную), атаку и оборону крепостей, артиллерию, «черчение планов», тактику, а с 1811 года обязательным стал экзамен «по фрунтовой службе»[86].

В том же, 1802 году в Пажеский корпус был зачислен восьмилетний сын Оде-де-Сиона Карл — выпускник 1811 года[84]. В одном классе с ним с 1810 года воспитывался будущий декабрист Павел Пестель, ставший перед самым выпуском учеником Карла Осиповича в масонстве[87]. В Пажеском корпусе учились сыновья покровителя Карла Осиповича графа Николая Александровича Зубова (к тому времени покойного): Александр — лучший выпускник 1814 года[88], Платон — лучший выпускник 1816 года[89] и Валериан — выпускник 1823 года[90]. При этом Александр I, в виде особого исключения, удовлетворил просьбу их вдовствующей матери, графини Натальи Александровны: внуки генералиссимуса Суворова проживали во время обучения в корпусе на квартире инспектора классов, а не в казарме, как остальные пажи[91]. Воспитанником Пажеского корпуса был и Магнус Михайлович Барклай-де-Толли (иначе — Максим Михайлович, а также Эрнст Магнус Август; 1798—1871[92]) — выпускник 1815 года[93]. Единственный сын героя Отечественной войны 1812 года, генерала от инфантерии Барклая-де-Толли, он был «особо поручен» своим отцом заботам инспектора классов. В качестве ответной любезности незадолго до Бородинской битвы генерал назначил Оде-де-Сиона-младшего своим адъютантом, а когда того необоснованно обвинили в шпионаже, заступался за него перед самим государем[94][64].

Около 1814 года среди пажей сформировалась тайное общество, члены которого устраивали секретные собрания, вели вольнодумные разговоры, а также занимались разными ребяческими шалостями. К примеру, они однажды исподтишка насыпали Карлу Осиповичу в табакерку толчёных шпанских мушек, отчего у него сильно распух нос[95]. Кроме того, пажи сочинили эпиграмму на инспектора классов: «У Сиона на плечах разместились при свечах!»[9]

Однако в 1820 году члены тайного общества, которых к тому времени в корпусе почему-то прозвали «квилки», выступили в качестве главных действующих лиц серьёзного акта неповиновения корпусному начальству — так называемого «Арсеньевского бунта». Существенную роль в этом событии сыграл и инспектор классов полковник Оде-де-Сион. Один из пажей, Павел Арсеньев, пользовался большой любовью товарищей, хотя и обладал весьма независимым характером. В обществе квилков он не состоял и страстно увлекался чтением, в основном французских авторов. Однажды учитель застал его за этим занятием на уроке, а когда ученик не отреагировал на замечания, то попытался отобрать постороннюю книгу. Арсеньев её спрятал и вступил с учителем в дерзкие пререкания. На шум в класс заглянул Карл Осипович и, узнав в чём дело, попытался поставить провинившегося в угол, а когда тот ослушался, велел ему встать на колени. Арсеньев продолжал упрямиться и дерзить, тогда инспектор классов приказал его арестовать и посадить «в тёмную». Руководство корпуса решило наказать возмутителя розгами перед строем всех офицеров и пажей. Однако телесные наказания в корпусе были столь редки, что среди воспитанников бытовало поверье, будто их дозволяется сечь только с позволения императора. Поэтому, когда солдаты вывели провинившегося пажа на экзекуцию перед строем и попытались уложить на скамью, Арсеньев, возмущённый несправедливостью наказания, оказал им энергичное сопротивление. Видя это, квилки под предводительством своего главаря пажа-вольнодумца Александра Креницына с криками бросились ему на помощь. За ними, сломав строй, последовали остальные пажи. В результате потасовки пострадало несколько офицеров и преподавателей — «старик Сион грузно повалился на барабан», оставленный барабанщиком на полу. Хотя экзекуция сорвалась, корпусные офицеры доложили руководству, что Арсеньев всё же получил несколько ударов. Узнав о произошедшем в Пажеском корпусе, государь распорядился: Арсеньева, как уже наказанного, от порки освободить, а Креницыну дать 30 ударов розгами перед строем, чему тот безропотно покорился[96]. После этого оба были разжалованы в рядовые и направлены в 18-й егерский полк[97], а Арсеньев, не снеся позора, позже застрелился[98].

В ходе расследования восстания 1825 года у властей, включая самого Николая I, имелись серьёзные подозрения в принадлежности бывших квилков — участников «Арсеньевского бунта» — к тайным обществам декабристов[99]. Всего же в 1826 году среди членов этих обществ либо «лиц, прикосновенных к делу», следствием было выявлено около сорока человек, которые в разные годы учились в Пажеском корпусе. При этом большинство из бывших камер-пажей оказались тесно связаны с Южным обществом и близко знали его руководителя — Павла Ивановича Пестеля. Так, выпускники корпуса Николай Александрович Васильчиков (выпуск 1820 года), Александр Семёнович Гангеблов (выпуск 1821 года), Николай Николаевич Депрерадович (выпуск 1822 года) и Пётр Николаевич Свистунов (выпуск 1823 года) входили в состав петербургской ячейки Южного общества, созданной Пестелем для пропаганды своих идей в столице, а Свистунов являлся и одним из её руководителей в 1824—1825 годах. Верховным уголовным судом были осуждены пажи, выпущенные из корпуса в годы службы Карла Осиповича Оде-де-Сиона: Пестель (осуждён по I разряду), Василий Сергеевич Норов (выпуск 1812 года, осуждён по II разряду), князь Валериан Михайлович Голицын (выпуск 1815 года, осуждён по VIII разряду), Василий Петрович Ивашев (выпуск 1815 года, осуждён по II разряду) и Свистунов (осуждён по II разряду), ещё семь бывших камер-пажей понесли административное наказание[100].

Относительно качества образования в годы службы Карла Осиповича Оде-де-Сиона в Пажеском корпусе имеются противоречивые сведения, почерпнутые преимущественно из мемуаров бывших пажей. По свидетельствам одних, в особенности генерал-лейтенанта Петра Михайловича Дарагана (выпускник 1819 года), дело образования шло далеко не так успешно, как могло бы: в корпусе учили зачастую «чему-нибудь и как-нибудь», бессистемно, поверхностно и отрывочно. Многие учителя даже не пытались пробудить интерес воспитанников к изучаемому предмету. Учебный процесс строился в основном на перечислении и зазубривании сухих фактов, не связанных с каким-либо практическим приложением знаний[85]. Причины этого авторы воспоминаний видели в слишком формальном и даже безразличном отношении Карла Осиповича к образовательному процессу и, как следствие, в отсутствии с его стороны каких-либо попыток систематизации преподавания, а также в незнании им русского языка[11][2]. Однако видный государственный деятель граф Владимир Фёдорович Адлерберг (выпускник 1811 года) не соглашался с подобной оценкой работы инспектора классов, равно как и с тезисом о «ничтожности» корпусной системы преподавания наук[101]. Кроме того, объём и состав этой системы были едва ли не самыми крупными среди российских военно-учебных заведений начала XIX века, что давало генерал-майору Александру Яковлевичу Мирковичу (выпускник 1809 года) основания утверждать[86]: Мы можем сказать без хвастовства, что в эту эпоху, когда на учебные заведения не было обращаемо особенного внимания со стороны правительства, воспитанники Пажеского корпуса выходили с лучшим в то время образованием. Пажеский корпус был в то время лучшим учебным заведением — А. Я. Миркович, «Жизнеописание»[86]. Так или иначе, позднейшие исследователи признают главной причиной спорного качества образования пажей не отношение инспектора классов к своим обязанностям, а огромную сословную разницу между учителями-разночинцами и учениками — отпрысками виднейших аристократических фамилий России[2], которые «учились не для того, чтобы что-нибудь знать, а для того только, чтобы выйти в офицеры»[102]. Карл Осипович же, будучи добрым и мягким педагогом, старался щадить самолюбие высокомерных пажей, но в случае необходимости умел, проявить большую решительность и твёрдость. Всего Оде-де-Сион посвятил воспитанию пажей 25 лет — 18 сентября 1827 года он вышел на пенсию в чине генерал-майора[2].

Масонская деятельность (1784—1822) В 1784 году коронный офицер Шарль Оде получил посвящение в первую степень масонской ложи «Школа мудрости» (польск. Szkoła Mądrości) в Познани[103], которая была основана в том же году Александром Потворовским (польск. Aleksander Potworowski), ставшим её первым мастером[104]. В 1786 году, в ходе своего последнего визита в Савойю, Шарль Оде вступил в ложу «Тройной угольник» (фр. La Triple Equerre), учреждённую в Анси 6 июня того же года. Именно в документах этой ложи впервые встречается его масонское прозвище «Рыцарь твердыни Сиона» (фр. Chevalier du Fort de Sion)[25], своим масонским девизом он избрал изречение: «Сион мой лагерь»[105]. Вернувшись в 1787 году в Познань, он посещал вплоть до 1790 года собрания «Школы мудрости» и достиг там второй степени посвящения[103], а в савойской ложе числился в качестве «отсутствующего члена» по меньшей мере до 1791 года — года своего поступления на российскую службу[25]. Какие-либо сведения о связях Карла Осиповича Оде-де-Сиона с масонством в течение последующих 11 лет отсутствуют. Действительно, в России в конце XVIII века бурный расцвет лож совпал с началом Великой французской революции, что вызвало опасения Екатерины II. Российские власти по прямому указанию императрицы стали активно преследовать вольных каменщиков: некоторые оказались в заточении, другие были сосланы или помещены под надзор, а деятельность лож была запрещена. При Павле I репрессии прекратились, многие братья были помилованы. Однако запрет на открытую деятельность масонов император оставил в силе[106].

В ложе «Соединённых друзей» Основная статья: Соединённые друзья

Знак масонской ложи «Соединённые друзья» Александр I хотя формально и не отменял запретов своих предшественников, но первые годы смотрел на деятельность вольных каменщиков «сквозь пальцы», не возбраняя открытия новых лож, — начинался так называемый «золотой век» масонства в России[107]. Однако покровитель Оде-де-Сиона, обер-шталмейстер двора граф Николай Александрович Зубов масоном не был, в отличие от своих братьев князя Платона и графа Валериана[106]. Однако вскоре после устранения Павла I они быстро утратили влияние на государственные дела, вновь подверглись опале и были удалены из столицы — первый уехал в Москву, а второй в ноябре 1801 года отправился в отпуск за границу, где с конца февраля уже находилась вместе с дочерью Елизаветой их сестра-заговорщица Ольга Александровна Жеребцова. В Берлине тогда находился и её двадцатилетний сын, действительный камергер Александр Александрович Жеребцов, отправленный Александром I с дипломатической миссией — уведомить прусского короля Фридриха Вильгельма III о кончине отца и своём вступлении на престол[108].

Александр Алексеевич Жеребцов, основатель масонской ложи «Соединённых друзей». Отец её мастера стула Александра Александровича Жеребцова Из близких Зубовым и сочувствующих масонству в Санкт-Петербурге остался лишь муж Ольги Александровны тайный советник и действительный камергер Александр Алексеевич Жеребцов (1754—1807) — ушедший на покой, но все ещё имевший крепкие связи и солидный общественный вес екатерининский сановник. В интригах жены и заговоре против Павла I он участия не принимал, хотя и проживал в доме своей супруги по Английской набережной, 52 — том самом, где прежде собирались заговорщики[109]. Он привлёк графа Александра Ивановича Остермана-Толстого, и втроём с Карлом Осиповичем Оде-де-Сионом они 10 июня 1802 года[К 14] с высочайшего позволения инсталлировали в доме Жеребцовых ложу «Соединённых друзей» (фр. Les Amis Réunis)[112].

Годом позже из своего дипломатического турне по Европе вернулся сын Жеребцовых — Александр Александрович[110]. В Париже он, несмотря на свой юный возраст, успел получить высокую степень посвящения в братство и привёз с собой акты французской системы, на основании которых (на французском языке) и велись затем работы в ложе. Александр Александрович Жеребцов стал на долгие годы мастером стула ложи «Соединённых друзей»[106].

Состав этой масонской организации в скором времени стал весьма представительным: великий князь Константин Павлович, генерал-губернатор Белоруссии герцог Александр Вюртембергский, министр исповеданий и народного просвещения Царства Польского Станислав Костка-Потоцкий, церемониймейстер двора Его Императорского Величества граф Иван Александрович Нарышкин, будущий шеф жандармов при Николае I Александр Христофорович Бенкендорф, министр полиции Александр Дмитриевич Балашов, братья генерал-майор Николай Михайлович и генерал-лейтенант Михаил Михайлович Бороздины и многие другие. Общее число членов ложи к 1810 году достигло 50 человек действительных членов и 29 — почётных[106].

Заседания ложи происходили довольно регулярно, но зачастую служили лишь прелюдией к братским трапезам, носившим более гедонистский, нежели ритуальный характер:

<…> Сион, Прево и все прочие были народ весёлый, гульливый; с трудом выдержав серьёзный вид во время представления пьесы, спешили они понатешиться, поесть, попить и преимущественно попить… — Записки Ф. Ф. Вигеля[113] Застолья эти сопровождали не только звуки оркестра и братских песнопений, но и украшали собой, хотя и редко, прекрасные дамы или, по масонскому выражению, «нимфы двора Купидона»[114], что для масонства, считавшегося в то время сугубо мужским сообществом, было весьма необыкновенно[115]. Благодаря всему перечисленному ложа «Соединённых друзей» слыла среди современников весьма аристократической, беспокойной, шумной и даже вольнодумной, а у масонов более строгих послушаний она, по выражению мемуариста, снискала «недобрую славу» с точки зрения нравственности. Вместе с тем это добавляло ей популярности среди профанов, желающих приобщиться к таинственным ритуалам модного увлечения и поучаствовать в «удовольствиях, коими люди весьма рассудительные наслаждаются вдали от света»[113], и придавало замечательную жизнестойкость среди многочисленных потрясений российского масонства на протяжении всей двадцатилетней истории ложи[106].

В 1806 году Жеребцова решила продать свой Петербургский дом — для продолжения работ ложе требовалось новое помещение. Некоторое время они осуществлялись в различных частных домах[109], пока в 1810 году Пажеский корпус, где инспектором классов служил Карл Осипович, не переехал в Воронцовский дворец на Садовой улице, бывшую резиденцию Мальтийского ордена. Оде-де-Сиону удалось получить разрешение на организацию масонского храма в просторной крипте дворцовой капеллы[116]. В том же году правительство приняло решение навести порядок в деятельности масонских лож и утвердить для них определённые правила. В результате «Соединённым друзьям» стало невозможно продолжать свои работы как частной организации. Под нажимом властей ложа была вынуждена, утратив самостоятельность, принять более строгую шведскую систему и присоединиться к союзу «Великой директориальной ложи „Владимира к порядку“»[114], великим мастером которой стал сам Жеребцов[117]. Поскольку теперь всё произносимое в масонских собраниях требовалось подчинять определённым правилам, Карл Осипович с 1810 года был назначен цензором речей ложи «Соединённых друзей». Кроме того, он занимал в ложе должности подготовителя (иначе — приуготовитель) и дародателя (иначе — милостынесобиратель, госпитальер, благотворительный брат) в степени розенкрейцера[118].

С началом Отечественной войны 1812 года «управление молотком» ложи «Соединённых друзей» де-факто перешло к Карлу Осиповичу, поскольку действительный камергер Жеребцов с «мундиром и полномочиями генерал-майора» отбыл сражаться против Наполеона I[119]. На масонских дипломах ложи того периода значится подпись Оде-де-Сиона как Vénérable… par interim с фр. — «временно исполняющего обязанности досточтимого мастера»[120]. По возвращении из заграничных походов в 1814 году Жеребцов формально вновь приступил к своим прежним обязанностям в ложе, однако его военная служба продолжилась в Митаве[121], поэтому он управлял «Соединёнными друзьями» по переписке, изредка посещая Санкт-Петербург и масонские собрания. Тем не менее его авторитет среди братьев был столь высок, что они продолжили регулярно переизбирать Александра Александровича на все должности[122].

В 1816 году в российском масонстве наметился серьёзный раскол. Французские эмигранты, польские аристократы и многие другие иностранцы, а также симпатизирующие им русские братья-вольные каменщики тяготились строгостью шведской системы, следовать которой их вынуждало правительство. Однако оно же неожиданно разрешило деятельность Великой ложи «Астрея» во главе с великим мастером графом Василием Валентиновичем Мусиным-Пушкиным. Новая великая ложа, отличавшаяся значительным либерализмом, разрешала подчинённым ей ложам работать в любой системе на их усмотрение — начался отток масонов из союза «Директориальной ложи „Владимира к порядку“». Чтобы справиться с ситуацией, Жеребцов попытался установить дружественные отношения с «Астреей». 2 августа 1816 года предварительные переговоры по этому предмету с Мусиным-Пушкиным были поручены мастеру ложи «Соединённых друзей» Оде-де-Сиону. При этом ему было настоятельно рекомендовано ничем не компрометировать достоинства директориальной ложи. 8 августа, на следующем собрании, Карл Осипович сообщил по результатам переговоров, что Мусин-Пушкин откликнулся на предложение директориальной ложи «с искренним братским чувством» и одобряет союз двух Великих лож. Однако Сергей Степанович Ланской, выступавший от имени ложи «Елизавета к Добродетели», подверг сомнению целесообразность союза с «Астреей». Оде-де-Сион возражал ему, что директориальная ложа должна исполнять собственные постановления, не компрометируя достоинства промедлением, — большинство присутствующих с ним согласилось. Однако предубеждение консервативной части масонов против союза двух Великих лож было столь сильно, что он так и не был заключён. В сентябре 1816 года Жеребцов закрыл «Директориальную ложу „Владимира к порядку“» и тут же на её месте учредил «Великую провинциальную ложу», но это не помогло — братья покидали его и целыми ложами переходили в «Астрею». Вскоре разразилось несколько скандалов, в частности, была разоблачена коррупционная деятельность среди братьев одного из высокопоставленных членов ложи «Соединённых друзей» Оноре-Жозефа Дальмаса (фр. Honoré-Joseph Dalmas). Жеребцов, который ему покровительствовал, был вынужден покинуть свою ложу (и целый ряд других масонских должностей)[123].

11 декабря 1816 года ложа «Соединённых друзей» вышла из союза «Великой провинциальной ложи»[124]. Вместо Жеребцова мастером стула был избран Карл Осипович Оде-де-Сион[118]. С марта 1817 года руководимая им ложа примкнула к союзу «Астреи», и со 2 апреля работы в ней стали осуществляться на французском и русском языках[124]. В следующем, 1818 году Карл Осипович был вновь избран мастером стула. В 1819 году ложа «Соединённых друзей» «временно бездействовала»[125][124], но Карл Осипович Оде-де-Сион оставался её мастером стула вплоть до 1821 года[118].

Наставник Пестеля в масонстве

Масонский диплом П. И. Пестеля ложи «Соединённые друзья» на французском языке с подписью К. О. Оде-де-Сиона (Hospitalier) Факт принадлежности к масонству инспектора классов Карла Осиповича Оде-де-Сиона, как и некоторых других педагогов Пажеского корпуса, не остался тайной для его воспитанников[126]. В конце 1811 года лучший ученик выпускного камер-пажеского класса Павел Пестель[84] обратился к Карлу Осиповичу с просьбой помочь ему со вступлением в ложу; между ними состоялся доверительный разговор:

— Вы знакомы с нашим учением? — спросил Оде де Сион. — Я слышал о цели, которую преследуют масоны, и считаю её благородной. — Хорошо, я буду вашим поручителем. Надеюсь, что через две недели вы вступите в ложу. — [127] Вопреки правительственному запрету принимать в масоны лиц моложе 25 лет Карл Осипович выполнил своё обещание — Пестель стал масоном первого, ученического градуса ещё в стенах Пажеского корпуса[60], а 1 марта 1812 года, будучи уже прапорщиком лейб-гвардии Литовского полка, получил диплом мастера ложи «Соединённые друзья», наделяющий его правом работать в трёх символических градусах. Карл Осипович подписал его, среди прочих офицеров ложи, в качестве дародателя (фр. Hospitalier)[128]. Освоив с юных лет формы и методы организации вольных каменщиков, Пестель впоследствии внедрял их (с большим или меньшим успехом) в деятельность тайных политических союзов[60].

Участие в масонских организациях За свою долгую карьеру масона Карл Осипович Оде-де-Сион побывал членом большого количества лож и других объединений братства вольных каменщиков. Приведённый ниже перечень составлен на основании энциклопедического словаря Андрея Ивановича Серкова «Русское масонство. 1731—2000»[129]:

Масонские организации, в которых состоял Карл Осипович Оде-де-Сион Период Страна Город Организация 1784—1790 Речь Посполитая Познань Ложа «Школа мудрости» 1786—1791 Сардинское королевство Анси Ложа «Тройной угольник»[К 15] 1802—1822 Российская империя Санкт-Петербург Директоральная ложа «Астрея»[К 16] Ложа «Белого орла» Великая провинциальная ложа[К 17] Ложа «Елизаветы к добродетели» Ложа «Избранного Михаила» Ложа «Орла Российского» Ложа «Пеликана» Ложа «Петра к истине» Ложа «Пламенеющей звезды» Ложа «Северных друзей» Ложа «Соединённых друзей»[К 18] Ложа «Сфинкса» Капитул «Феникса»[К 19] Шотландская директория Симбирск Ложа «Ключа к добродетели» Карл Осипович Оде-де-Сион оставался активным деятелем братства вольных каменщиков вплоть до полного его запрета высочайшим рескриптом Александра I от 1 августа 1822 года[130], повелевающего: «Все тайные общества под какими бы они наименованиями не существовали, как то: масонские ложи или другими — закрыть и учреждения их впредь не дозволять»[132].

Семья и потомки

Внук Александр Карлович Оде-де-Сион и его супруга Анна Васильевна В 1790 году, ещё будучи польским коронным офицером, Шарль женился на Каролине-Софии фон Циберт (нем. Caroline-Sophie von Ziebert, иначе — Sielbert; 1771—1830) родом из Бреслау. За ней в приданое было дано имение в Варшаве, где молодая семья и проживала первое время. Перейдя вместе с мужем в российское подданство, приняла имя Каролина Ивановна[25]. В 1792 году у четы Оде-де-Сион родилась дочь, которую при крещении в базилике Святого Креста нарекли Августа Каролина Вильгельмина (лат. Augustam Carolinam Wilhelmam). Дальнейшая её судьба неизвестна, вероятно, умерла ещё ребёнком[133]. Будучи на крайнем сроке беременности вторым ребёнком, Каролина Ивановна была разлучена с мужем событиями Варшавской заутрени. Благополучно пережив разграбление мародёрами своего варшавского имения, через несколько дней, 26 апреля 1794 года родила их единственного сына Карла, будущего участника Отечественной войны, статского советника и саратовского вице-губернатора[35]. Только по занятии в ноябре того же года русскими войсками Варшавы капитану Оде-де-Сиону удалось разыскать семью и увидеть новорождённого сына[31].

Около 1824 года Каролина Ивановна одолжила вдове генерал-майора Анне Александровне Зубовой крупную сумму — более 52 000 рублей под надёжное обеспечение. Однако вследствие мошенничества старшей сестры последней — Натальи Алексеевны Колтовской — вернуть эти деньги Оде-де-Сионам не удалось[134]. Крупные долги семейства унаследовал их сын Карл Карлович, потративший на их погашение значительную часть своих доходов. В результате единственному внуку Карла Осиповича, статскому советнику Александру Карловичу, пришлось содержать своё многодетное семейство лишь на жалование управляющего Ораниенбаумским дворцовым управлением[80]. После его ранней кончины в 1857 году[77], вдове, родовитой, но небогатой дворянке Анне Васильевне Оде-де-Сион пришлось выхлопотать должность начальницы Института благородных девиц в Оренбурге, чтобы обеспечить себя, двух сыновей и трёх дочерей[135]. Благодаря её усилиям род Оде-де-Сион не пресёкся, и его потомки поныне проживают на постсоветском пространстве, а некоторые, эмигрировав после Октябрьской революции, — во Франции[136].

Награды 28 февраля 1795 года награждён высшим военным прусским орденом Pour le Mérite с фр. — «За заслуги»[137]. 8 ноября 1808 года за усердную службу награждён орденом св. Владимира 4-й степени[3]. 26 ноября 1826 года за выслугу лет награждён орденом св. Георгия 4-й степени[3]. Владение языками Карл Осипович Оде-де-Сион в разной степени владел по меньшей мере четырьмя языками. Французский был его родным, а благодаря теологическому образованию он мог свободно изъясняться письменно и устно на «изысканной латыни»[23]. Кроме того, из его формулярного списка 1817 года следует, что он умел читать и писать по-немецки и по-русски[82], хотя ещё в 1802 году при назначении в Пажеский корпус после одиннадцатилетней службы в России он «вступил в отправление должности, будучи совершенно не знаком с русским языком, и даже рапорты начальству писал на французском языке»[2].

Словесный портрет Какие-либо изображения генерал-майора Оде-де-Сиона в российских источниках отсутствуют. Однако известно, что по меньшей мере один свой портрет-миниатюру кисти Жана Анри Беннера, написанный в 1827 году, в возрасте 69 лет, он отослал родственникам в Савойю[78]. Во второй половине XX века французскому историку доктору Франку довелось его увидеть и дать в своей книге словесное описание внешности Карла Осиповича:

Его портрет <…> являет нам человека действия, чьи черты напоминают Уинстона Черчилля: широкий лоб с залысинами, короткий нос и пронизывающий взгляд, едва заметная доброжелательная улыбка; золото эполет и красный воротник контрастируют с темно-зелёным мундиром. Оригинальный текст (фр.)[показать] — De Faverges à Saint-Pétersbourg с фр. — «Из Фавержа в Санкт-Петербург»[10]. Оценки По завершении своего участия в польской кампании 1794 года оба начальника Оде-де-Сиона аттестовали его в Военную коллегию весьма похвально: и барон Игельстром (3 декабря 1795 года), и принц Нассау-Зиген (10 сентября 1794 года) отмечали отличное поведение, крайнюю старательность и точность при исполнении служебных обязанностей, «как доброму и исправному офицеру надлежит»[31].

Генерал-лейтенант Пётр Михайлович Дараган в своих мемуарах о годах обучения в Пажеском корпусе отзывался о Карле Осиповиче довольно пренебрежительно, считая, что он предпочитал «хорошее вино, хороший обед и свою масонскую ложу» заботам об образовании пажей[138]. Однако Филипп Филиппович Вигель в своих «Записках» характеризовал Карла Осиповича, как человека доброго, весёлого и довольно умного, умеющего внушать к себе любовь и уважение со стороны и пажей, и масонов, который «не имел ни нахальства, ни буйства нации, к которой принадлежал»[139].

Примечания


5.03.2019 14:03 для чтения

Карл О́сипович Оде́-де-Сио́н (фр. Audé-de-Sion; при рождении — Шарль-Мари́-Жосе́ф-Жоаше́н Оде́, фр. Charles-Marie-Joseph-Joachim Audé, или кратко — Шарль Оде́, 23 августа 1758 года, Фаверж, Савойское герцогство, Сардинское королевство — 5 [17] января 1837 года, Санкт-Петербург, Российская империя) — савойский монах-бенедиктинец и военнослужащий; на русской службе — генерал-майор, военный педагог, кавалер российских и иностранных орденов. Видный масон высших степеней посвящения. Помещик и основатель российского дворянского рода Оде-де-Сионов.

В ранние годы неоднократно менял монашеский обет на воинскую присягу различным европейским суверенам — французскому, прусскому и польскому, в результате чего на одном поприще достиг степени доктора теологии, а на другом — капитанского чина. Поступив на русскую службу, был назначен в Варшаву офицером по особым поручениям при главнокомандующем русскими войсками в Литве и Польше генерал-аншефе графе Осипе Андреевиче Игельстроме. Отличился в боях против польских повстанцев во время восстания Костюшко.

Был воспитателем Аркадия, сына великого полководца графа Александра Васильевича Суворова. Пользуясь доверием последнего, участвовал в финансовых махинациях его зятя графа Николая Александровича Зубова. Из частных гувернёров выдвинулся при Александре I на должность инспектора классов Пажеского корпуса, которой посвятил 25 лет.

Получив в конце XVIII века посвящение в братство вольных каменщиков в Польше и Савойе, достиг со временем высших степеней и стал видным деятелем «золотого века» масонства в России (1802—1822). Соучредитель и мастер стула ложи «Соединённых друзей» в Санкт-Петербурге, член целого ряда других лож и высших масонских организаций.

Содержание 1 Имена 2 Происхождение 3 Биография 3.1 Рождени е, ранние годы 3.2 Монах и солдат (1774—1785) 3.3 Офицер армии Короны (1783—1790) 3.4 Российский подданный (с 1791 года) 3.5 Варшавская заутреня и восстание Костюшко (1794) 3.6 Взаимоотношения с Суворовым (1796—1798) 3.6.1 Помещик Оде-де-Сион 3.6.2 Временный управляющий Кобринским ключом 3.6.3 Разрыв с графом Суворовым 3.7 Дальнейшая судьба 3.8 Последние годы жизни, смерть 4 Педагогическая деятельность (1789—1827) 4.1 Воспитатель Аркадия Суворова (1796—1798) 4.2 Учитель Сухопутного шляхетного кадетского корпуса (1798—1802) 4.3 Инспектор классов Пажеского корпуса (1802—1827) 5 Масонская деятельность (1784—1822) 5.1 В ложе «Соединённых друзей» 5.2 Наставник Пестеля в масонстве 5.3 Участие в масонских организациях 6 Семья и потомки 7 Награды 8 Владение языками 9 Словесный портрет 10 Оценки 11 Примечания 12 Литература 13 Ссылки Имена Был крещён как Шарль-Мари-Жозеф-Жоашен Оде (фр. Charles-Marie-Joseph-Joachim Audé), или кратко — Шарль Оде. В монашестве носил имя Дом Жоашен (фр. Dom Joachim)[1]. При поступлении на русскую службу принял имя Карл Осипович (иначе — Иосифович[2]) Оде-де-Сион[3]. По мнению его биографа, французского историка доктора Мишеля Франку, чтобы придать купеческой фамилии Оде более аристократическое звучание, он «позаимствовал» приставку к ней у своих дальних савойских родственников, баронов де Сион (фр. baron de Sion)[4], которые с 1276 года владели одноимёнными шато (фр. Château de Sion) и небольшим приходом в окрестностях Анси (ныне — в составе коммуны Валь-де-Фье (фр.)русск.)[5][6]. Также возможно, что такая фамилия являлась своеобразной аллюзией на масонское прозвище Карла Осиповича — Шевалье дю Форт де Сион (Chevalier du Fort de Sion с фр. — «Рыцарь твердыни Сиона»)[4]. В частной переписке и некоторых официальных документах его российская фамилия встречается в сокращённой форме — Сион[7][8][9].

Происхождение Шарль Оде происходил из ветви «Анси-Фаверж» старинного савойского купеческого рода Оде (фр. Audé)[10]. Хотя некоторые российские источники ошибочно называют его швейцарцем[9] или французом[11], официальная биография подтверждает его савойское происхождение[2]. Предки Карла Осиповича с 1628 года обосновались в городе Анси и открыли там торговлю пряностями, а позднее переключились на изделия из железа, главным образом оружие, приобретя в окрестностях несколько собственных кузниц и рудников[12]. В 1715 году Оде купили патент городского нотариуса Фавержа — небольшого населённого пункта по соседству — и перебрались туда, сохранив за собой родовой дом в Анси и часть кузнечного производства. Новое доходное место переходило в семье от отца к старшему сыну вплоть до 1786 года[10].

Богатство и влияние семейства Оде, несмотря на невысокое происхождение, позволили им занять видное положение в Савойе, а постепенно нищающие благородные дома охотно заключали браки с его представителями. К примеру, двоюродная прабабушка Шарля Оде, Филибер де Ла-Дья (фр. Philibert de La Diat), была супругой дворянина Проспер-Антуана де Сиона (фр. noble Prosper-Antoine de Sion), родная бабушка по отцу, Клодин Коше (фр. Claudine Cochet), дочь шателена Антуана Коше (фр. Antoine Cochet; 1663—?), доводилась двоюродной племянницей известному математику и профессору философии, ректору Сорбонны Жану Коше (фр.)русск. (1698—1771), а мать, демуазель[К 1] Мари-Терез, урождённая Фавр (фр. Marie-Thérèse Favre; около 1710—?), — родной сестрой Франсуа Фавру, маркизу де Тону (фр.)русск. (фр. François Favre marquis de Thônes). Таким образом, Шарль Оде имел благородное происхождение если не по сословной принадлежности, то по крови[1].

Биография Рождение, ранние годы Шарль Оде родился, согласно савойским источникам, 23 августа 1758 года в фавержском доме своих родителей[К 2]. В российских источниках место рождения не сообщается, а даты разнятся — по сведениям «Русского биографического словаря» он родился в 1753 году[2], а в его формулярном списке 1817 года указан возраст на момент составления документа — 56 лет[3]. Он был восьмым из 16 детей (пятеро умерли во младенчестве) в семье метра[К 3] Жозефа-Филибера Оде (фр. Joseph-Philibert Audé; 1715—1786) и демуазель Мари-Терез[1]. Его крёстными стали брат и сестра — мессир Шарль-Жозеф-Жоашен Милле (фр.)русск. (фр. Charles-Joseph-Joachim Millet; 1726—1787), маркиз Фаверж, и демуазель Мари-Клодин Милле де Монту дю Барьо (фр. Marie-Claudine Millet de Monthoux du Barrioz). Отец будущего генерал-майора русской армии — последний представитель династии нотариусов — занимал свою должность до самой смерти и владел обширным состоянием, включавшим городские дома в Анси и Фаверже, а также множество владений в окрестностях[16]. Там прошли детство и отрочество Шарля Оде. Он получил домашнее воспитание и образование, достаточно основательное, чтобы позднее продемонстрировать незаурядные успехи в богословских науках[1].

Монах и солдат (1774—1785) 12 мая 1774 года пятнадцатилетний Шарль Оде был, под именем Дом Жоашен, пострижен в бенедиктинском аббатстве Таллуар (фр.)русск. близ Анси. Отец назначил ему подобающий пенсион, что обеспечивало безбедный образ жизни в обители и открывало перспективы карьерного роста в церковной иерархии[1]. Как известно, одним из монашеских обетов был отказ от личной собственности[17], что автоматически исключало его из числа претендентов на долю в наследстве и уменьшало дробление семейного капитала. Подобная практика применялась несколькими поколениями многодетного семейства Оде. Так, например, дядя Шарля по отцу, Жан-Франсуа Оде, был в 1745 году пострижен там же, в Таллуаре, под именем Дом Феофил (фр. Dom Théophile) и достиг сана диакона, а младший брат, Мишель (1764—1840), служил священником в Пренжи (фр.)русск.[1]. Тем не менее Жозеф-Филибер Оде позднее категорически отрицал свою причастность к пострижению сына: Мне не в чём упрекнуть себя по отношению к религиозному обету, принесённому моим сыном Шарлем, никогда не принуждал, и даже не пытался склонить его к этому запугиванием, лестью или какой-либо хитростью… Оригинальный текст (фр.)[показать] — Жозеф-Филибер Оде, Завещание, 12 ноября 1785 года[1]. Некоторое время юный новициат пребывал в Таллуаре, а затем был отправлен на обучение в знаменитый итальянский монастырь Монтекассино[К 4]. Там он блестяще (avec applaudissements с фр. — «под аплодисменты») защитил диссертацию по теологии и получил степень доктора в 18 лет[1].

В феврале 1777 года Дом Жоашен внезапно бежал из аббатства, но вскоре одумался и вернулся. Побег из монастыря расценивался как отступничество, и на него была возложена суровая и длительная епитимья. Однако вскоре, ввиду искреннего раскаяния и примерного поведения, монастырское начальство сменило гнев на милость и направило в Апостольскую пенитенциарию в Рим ходатайство о его досрочном рукоположении субдиаконом. Однако разрешение на возведение в сан, прибывшее 20 апреля 1778 года, не застало Дома Жоашена в Монтекассино — ещё раньше в ответ на настойчивые просьбы ему было позволено вернуться в родные края[1].

В Таллуаре он застал обстановку интриг и скандалов, вызванную противостоянием консервативного аббата Флорентена де Вю (фр. Florentin de Vieux) и фракции молодых монахов, возглавляемых суприором Домом Ансельмом Каффэ (фр. Dom Anselme Caffe), стремившихся к секуляризации монастырского уклада. Не выдержав накала противоречий, Дом Жоашен вновь бежал из монастыря. Воспользовавшись суматохой традиционного карнавала, царившей в Анси в феврале 1779 года, он похитил лошадь отца-настоятеля и отправился на поиски приключений, на этот раз верхом[19].

После нескольких недель скитаний Шарль Оде оказался в эльзасском городе Ландау, принадлежавшем в то время французской Короне. Голод и нужда вынудили его завербоваться солдатом в расквартированный там Эльзасский полк (фр.)русск., набранный преимущественно из немцев. Благодаря образованности и хорошим манерам, обычно не свойственным простому солдату, он быстро обратил на себя внимание полковника и владельца полка принца Максимилиана де Дюпона Биркенфельда, будущего короля Баварии[К 5], который стал ему покровительствовать[21]. Тем не менее армейская дисциплина, существенно более жёсткая, чем монашеское послушание, вскоре охладила стремление Шарля Оде к военной карьере. Однако вернуться в обитель было для него теперь весьма непросто. Необходимо было одновременно добиться прощения отца-настоятеля Таллуара и согласия своего командира на отмену воинской присяги. Опасаясь гнева обоих, он решил прибегнуть к посредникам. Одним из них стал его новый приятель — монах-капуцин Луи из Ландау. Другим — давний приятель отца некий Роже (фр. Rogès), родом из Анси, офицер гренадёров Эптингенского полка (фр.)русск., расквартированного неподалёку от Ландау — в Висамбуре. Шарль Оде написал ему, хотя прежде они даже не были лично знакомы. Тем не менее Роже откликнулся, и оба посредника принялись убеждать в письмах аббата Таллуара в необходимости как можно скорее вернуть Дома Жоашена в лоно церкви. В конце концов, аббат де Вю поддался на уговоры и написал принцу де Дюпону. В августе 1779 года солдат Оде получил отставку и тут же беспечно потратил с приятелями своё солдатское жалование в увеселительных заведениях Ландау. Поэтому, когда понадобились деньги на дорогу в Таллуар, он решил прибегнуть к мошенничеству: представляясь сыном маркиза де Саля (фр.)русск. (фр. marquis de Sales)[К 6], Шарль Оде вошёл в доверие к некоему Пьеру Делилю (фр. Pierre Delisle), буржуа из Ландау, родившемуся в Анси, и получил у него «взаймы» требуемую сумму[21].

В начале осени 1779 года он вернулся в Таллуар, преодолев пешком около 500 км. Там Дом Жоашен покаялся перед аббатом и вновь был подвергнут суровой многомесячной епитимии. В аббатстве он оставался по меньшей мере до конца 1781 года, когда был упомянут в годовом отчёте налогового адвоката Таллуара как добропорядочный и талантливый священнослужитель. Однако такое умиротворение было лишь видимостью, поскольку уже в это время он вёл со своим бывшим командиром переписку о намерении вернуться в армию:

Если же нынешнее положение не устраивает Вас, друг мой, что ж, постарайтесь выйти из него с достоинством… Решать Вам, но если Вы настаиваете вернуться в мой полк, сделайте это… Я о Вас позабочусь… Но подумайте о том, что Вы делаете, и спросите собственные вкусы, дабы не совершить деяние себе во зло, которое потом будет приносить лишь бесконечные страдания… Оригинальный текст (фр.)[показать] — полковник Эльзасского полка принц де Дюпон — Дому Жоашену в Таллуар, 22 октября 1780 года[23]. В конечном счёте Шарль Оде вновь бежал из монастыря и на этот раз вступил гусаром в прусскую армию. Подробности побега и его службы в этой армии неизвестны, однако через несколько месяцев он вновь разочаровался в своём выборе. Измученный собственными метаниями, Шарль Оде в отчаянии решил героически погибнуть в кровопролитной осаде Гибралтара, которая к тому времени длилась уже несколько лет. Для этого он самовольно оставил свой прусский полк и направился в Данциг — ближайший порт, где вербовали и отправляли добровольцев в Испанию[23].

Добравшись до Данцига к началу зимы 1782 года, Шарль Оде узнал, что осада Гибралтара снята, и необходимость в новобранцах отпала. Ситуация казалась безвыходной — обратной дороги не было, поскольку в прусской армии за дезертирство его ждало суровое наказание, а добыть средства к существованию в чужой холодной стране без знания местного языка не представлялось возможным. Однако гусар Оде не растерялся и отправился в ближайшую церковь, где обратился к первому встречному священнику на изысканной латыни. Тот, крайне изумлённый, согласился выслушать историю его злоключений. Приняв покаяние во всех грехах и тронутый горячим желанием беглеца вновь вернуться в лоно церкви, священнослужитель написал для него рекомендательное письмо в бенедиктинский монастырь в Люблине и снабдил средствами в дорогу[23].

Вновь преодолев около 500 км, на этот раз зимнего пути, Шарль Оде явился в Люблинское аббатство. 27 января 1783 года он написал отцу-настоятелю Таллуара покаянное письмо с изложением всех обстоятельств и просьбой разрешить ему проживание в обители, а также принять духовный сан, как только местный аббат Дом Станислас Киежковский (польск. Stanisłas Kieszkowski) сочтёт его к тому готовым. 20 марта Дом Флорентен де Вю ответил согласием на проживание Дома Жоашена в Люблине, однако категорически отказал в рукоположении[24]. Это окончательно сломило стремление Шарля Оде к карьере священника, и вскоре он покинул монастырь навсегда. Формально Шарль Оде был освобождён от монашеского обета буллой Апостольской пенитенциарии, легализованной 16 июня 1785 года магистром Гуровским, епископом Гнезно[25].

Офицер армии Короны (1783—1790) Расставшись с монашеством, Шарль вступил в 1783 году в Познани[26] офицером в армию Короны Королевства Польского (польск.)русск.. В 1786 году, получив отпуск со службы, отправился в Анси, чтобы присутствовать при оглашении завещания своего недавно скончавшегося отца, которое включало движимое и недвижимое имущество, а также около 40 000 ливров наличными[К 7]. Жозеф-Филибер Оде, узнав незадолго до смерти о секуляризации сына, восстановил его в числе наследников к крайнему неудовольствию прочих родственников. Всех претендентов удалось собрать в Анси лишь ко 2 апреля 1787 года, и в доме семейства Оде по улице Филатри (фр. Rue Filaterie) состоялось оглашение завещания. Не желая возвращения Шарля в семью, родные братья Мишель и Франсуа настояли на том, чтобы он уступил им свою долю за 6000 ливров с нотариальным обязательством впредь и навсегда отказаться от каких-либо претензий. Этот его визит в Савойю и встреча с родными стали последними. Из Анси Шарль Оде возвратился на службу польской Короне в Познань[25].

Российский подданный (с 1791 года) 1 января 1791 года Шарль Оде был под именем Карл Осипович Оде-де-Сион принят на русскую службу «из прусской в прежнем чине капитана» и зачислен в Елисаветградский конноегерский полк. При этом сын буржуа Жозефа-Филибера Оде объявил себя савойским дворянином[2][3]. Когда и при каких обстоятельствах он, будучи польским коронным офицером, сумел обзавестись документами прусского капитана на новую фамилию, неизвестно[4]. Не установлено также, по какой причине для него было сделано исключение из требования высочайшего указа, действовавшего с 1764 года, о понижении иностранных офицеров, вступающих на русскую службу, на один чин против прежнего[28].

18 мая 1792 года началась Русско-польская война, в которой его полк прошёл с боями в составе 64-тысячной Молдавской армии генерал-аншефа Михаила Васильевича Каховского от Подолии и Волыни до Варшавы[29]. Однако сведений об участии капитана Оде-де-Сиона в этой кампании не сохранилось. По завершении боевых действий, в январе 1793 года, на смену Каховскому в Варшаву прибыл в качестве главнокомандующего русскими войсками в Литве и Польше генерал-аншеф граф Осип Андреевич Игельстром[30]. Капитан Оде-де-Сион был назначен офицером по особым поручениям при его штаб-квартире, которая разместилась в здании Российского посольства на улице Мёдовой[31].

Варшавская заутреня и восстание Костюшко (1794) Основные статьи: Варшавская заутреня, Восстание Костюшко

Штурм российского посольства в Варшаве 7 (18) апреля 1794 года, Жан-Пьер Норблин де Ла-Гурден, 1794 Ранним утром 6 апреля 1794 года поляки учинили резню русского гарнизона, вошедшую в историю как Варшавская заутреня. Капитан Оде-де-Сион находился при главнокомандующем, который забаррикадировался в своей резиденции на Мёдовой улице. Пока Игельстром колебался в нерешительности, безуспешно пытаясь договориться с польским королём и лидерами повстанцев, небольшой отряд (около двух батальонов[К 8]) под командованием офицеров его штаба отбивал беспрерывные атаки противника. 8 апреля, когда осаждённых в здании посольства осталось чуть более 400 человек, способных держать оружие, офицеры решили пробиваться, и главнокомандующий вынужден был согласиться с их требованием. Расчищая себе путь двумя полковыми пушками и прикрывая арьергард ещё двумя, русский отряд продвигался под сильным артиллерийским и ружейным огнём неприятеля, особенно из близлежащих домов[34]. В отряде Игельстрома, пробившемся в пригороды Варшавы под прикрытие передовых частей прусских союзников, уцелело всего 250 человек[К 9]. Среди них были и Карл Осипович, который проявил в ходе этих боевых действий «особую храбрость и ревность к службе», и его будущий покровитель генерал-майор граф Николай Александрович Зубов. В охваченном восстанием и мародёрством городе осталась жена Оде-де-Сиона Каролина Ивановна, бывшая на крайнем сроке беременности[35][31].

Спасшись из Варшавы, граф Зубов немедленно отправился в Санкт-Петербург, чтобы доложить Екатерине II подробности о начале восстания[36], а капитан Оде-де-Сион остался в лагере прусского короля, где познакомился с принцем Карлом Генрихом Нассау-Зигеном[37]. Отставной адмирал русского галерного флота, знаменитый своими бесстрашными авантюрами и военными подвигами, принц, общество которого Фридрих Вильгельм II весьма ценил, находился в его свите в качестве тайного агента русской императрицы. Целями его миссии были координация действий между союзными войсками и снабжение Санкт-Петербурга сведениями о ходе кампании «из первых рук». Кроме того, он негласно докладывал государыне о возможных переменах в прусских планах[38]. Нассау-Зигену сразу приглянулся офицер-франкофон на русской службе, хорошо знакомый с польскими и прусскими военными порядками и охотно выполнявший различные поручения, связанные с деликатной миссией принца[37]. В июле 1794 года на смену Игельстрому прибыл со своим корпусом генерал-поручик Иван Евстафьевич Ферзен. Объединённое русско-прусское войско начало осаду Варшавы, которая была снята через полтора месяца бесплодных усилий, — Фридрих Вильгельм II увёл свои войска подавлять восстание поляков, вспыхнувшее у него в тылу. 1 сентября 1794 года Пруссия фактически вышла из войны[39], и принц Нассау-Зиген отбыл вслед за королём в Берлин[40]. Оде-де-Сион, успевший к тому времени завоевать расположение Ферзена, вместе с его корпусом двинулся на соединение с генерал-аншефом графом Александром Васильевичем Суворовым[41]. 4 ноября объединённые русские корпуса взяли стремительным штурмом Прагу, укреплённое предместье Варшавы, положив конец восстанию[42]. Разыскав свою семью, о которой не имел ранее вестей, капитан Оде-де-Сион узнал, что жена и новорождённый сын Шарль Константин благополучно пережили мятеж, однако их имение разграблено и безвозвратно разрушено восставшими. 28 июля 1795 года за отличие в боях в ходе восстания Костюшко Карл Осипович был произведён в майоры, что позволило ему, в соответствии с Табелью о рангах, получить российское потомственное дворянство и основать, таким образом, род Оде-де-Сионов[3].

Взаимоотношения с Суворовым (1796—1798) В феврале 1795 года Суворов выдал дочь Наталью (известную как «Суворочка») замуж за упомянутого выше графа Николая Александровича Зубова. В конце того же года полководец по-родственному поселил в столичном доме молодожёнов своего одиннадцатилетнего сына Аркадия, ранее проживавшего с матерью в Москве, а теперь вызванного Екатериной II ко двору и пожалованного в камер-юнкеры великому князю Константину Павловичу. Возложив на зятя заботы по поиску воспитателя для мальчика, в марте 1796 года Суворов отбыл в войска. Тогда граф Зубов, по рекомендации своего брата, всесильного фаворита императрицы князя Платона, предложил тестю кандидатуру своего товарища по оружию времён варшавских событий — майора Карла Осиповича Оде-де-Сиона. Фельдмаршал в письме одобрил выбор зятя, и Аркадий приступил к занятиям[43].

Помещик Оде-де-Сион 3 декабря 1796 года, вскоре после смерти Екатерины II, майор Оде-де-Сион вышел в отставку[3]. Павел I, поставивший перед собой цель «уничтожить с корнем злоупотребления предшествовавшего царствования», неоднократно указывал фельдмаршалу на недопустимость использования военнослужащих в личных целях. Поэтому в конце 1796 — начале 1797 годов некоторым из соратников последнего, а также Оде-де-Сиону, получавшему офицерское жалование из казны, но занимавшемуся воспитанием сына Суворова, пришлось спешно оставить службу. Сам великий полководец, подвергшись опале, намеревался уволиться в отставку и удалиться в собственное имение Кобринский ключ. В начале 1797 года там постепенно стала собираться компания из 19 отставных офицеров, включая Карла Осиповича, приглашённых Суворовым в добровольное изгнание, чтобы вместе вести «сытую и вольную жизнь» и помогать графу в управлении огромным поместьем. В качестве компенсации за отказ от военной карьеры он пообещал каждому из них выделить из своих обширных владений несколько десятков крестьян с землёй и угодьями в вечное владение[44].

К концу марта 1797 года прибыл в Кобрин и сам граф Суворов, уже уволенный со службы и лишённый всех воинских званий и мундира. Поскольку у его спутников после отставки не было ни надёжных документов, ни средств к существованию, граф, как и обещал, снабдил каждого из них «партикулярным письмом» на владение определённым числом крестьян с землёй и угодьями. Однако без должного оформления эти письма юридической силы не имели. Чтобы узаконить свои права, офицеры зарегистрировали их в протокольной книге Кобринского суда на польском языке. Для завершения формальной процедуры отчуждения собственности оставалось лишь получить подпись Суворова в ней, однако удобного момента для этого всё не представлялось[45].

Между тем до Павла I стали доходить сведения о том, что Суворов в Кобрине якобы «волнует умы и готовит бунт»[К 10][46]. Император весьма встревожился и распорядился немедленно сослать оттуда опального полководца подальше — в Кончанское, собственное имение графа в Новгородской губернии. 22 апреля 1797 года чиновник тайной экспедиции Юрий Алексеевич Николев внезапно приехал в Кобрин, предъявил именное распоряжение императора и решительно потребовал собираться. Отъезд происходил с такой поспешностью, что Суворов даже не успел забрать свои наградные бриллианты и другие ценности — они остались на хранении управляющего имением подполковника Корицкого. Однако, не желая терять подаренные деревни, офицеры решились действовать — в тот же день протокольная книга была доставлена из суда графу на дом (что было не вполне законно). На следующее утро, в последний момент перед отбытием, Корицкий подал Суворову её и прочие бумаги на отчуждение почти 1200 крестьян с землёй. Тот молча всё подписал и уехал с Николевым в Новгородскую губернию[45]. Таким образом, Карл Осипович стал русским помещиком, однако подаренная деревня оказалась столь плоха, что он позднее трижды просил в письмах Суворова о её замене[К 11][7]. Была ли удовлетворена эта просьба — неизвестно, однако к 1838 году родовое имение Оде-де-Сионов составляло 75 крестьян в Великолуцком, Холмском и Торопецком уездах Псковской губернии[47].

Временный управляющий Кобринским ключом Сразу же после отъезда графа Суворова в Кончанское отставной майор Оде-де-Сион вернулся из Кобринского ключа в Санкт-Петербург к своему воспитаннику. Таким образом он избежал серьёзных неприятностей, которые произошли с его товарищами, оставшимися в имении. 20 мая 1797 года всё тот же Николев вернулся в Кобринский ключ, арестовал их всех, отвёз и посадил в Киевскую крепость. После двух месяцев дознания они были отпущены по домам, поскольку никакой вины за ними установить не удалось, — большинство вернулось в Кобрин к своим новым деревням[7].

Тем временем по воле Павла I был дан ход множеству исковых дел против графа Суворова, накопившихся в прежнее царствование и лежавших без движения. Это были претензии как от гражданских лиц, так и по части армейских финансов, хотя сам полководец о себе замечал в письмах: «Я не денежник, счёт в них мало знаю, кроме казённых…»[48]. Общая их сумма достигла нескольких сотен тысяч рублей и продолжала расти[7]. Кроме того, у Суворова имелись существенные денежные обязательства перед знакомыми и родственниками. Одним только Зубовым он задолжал более 60 000 рублей в счёт невыплаченного приданого дочери и погашения части крупных долгов скончавшегося в 1795 году свата, которую граф по-родственному согласился взять на себя. Изначально он предполагал выплатить этот долг равными долями в течение четырёх лет. Однако незадолго до смерти Екатерины II, уязвлённый пренебрежительным к себе отношением со стороны фаворита князя Платона, Суворов демонстративно перестал платить Зубовым[49].

При этом совокупный доход Суворова от всех имений составлял чуть более 40 000 рублей в год и продолжал неуклонно падать. Он подозревал в воровстве своего главного управляющего подполковника Корицкого и других отставных офицеров, живущих в Кобринском ключе, поскольку некогда одно только это имение приносило до 50 000 рублей годовых. Однако, находясь под строгим надзором в Кончанском, выяснить что-либо доподлинно и повлиять на ситуацию Суворов не мог[43]. Чтобы как-то поправить свои пошатнувшиеся дела, он обратился к зятю с просьбой подыскать надёжного человека, который взялся бы остановить разорение самого большого своего имения — Кобринского ключа[50].

Тот вновь порекомендовал ему Карла Осиповича Оде-де-Сиона[51]. Однако свидания с кем-либо из своего прежнего окружения были Суворову строжайше запрещены, и графу Зубову пришлось выхлопотать у императора специальное разрешение на посещение женой Натальей с малолетним братом Аркадием их отца в ссылке[8]. Сопровождая своего воспитанника, отставной майор Оде-де-Сион с супругой прибыл 14 июля 1797 года в Кончанское. Уже 20 июля граф Суворов «оторвал» его от Аркадия и отправил в Кобринский ключ с доверенностью управляющего и следующими инструкциями:

собрать как можно больше денег из доходов имения для покрытия долгов по суду; подобрать нового управляющего и заменить им Корицкого; навести порядок в делах имения и прекратить лихоимства; вернуть подаренные офицерам деревни[7]. Однако, помимо инструкций от опального полководца, Карл Осипович имел тайное поручение от своего покровителя графа Зубова: не вызывая подозрений, поставить дело так, чтобы значительная часть доходов от Кобринского ключа поступала Зубовым в счёт различных сумм, которые те числили за Суворовым[52].

Расставшись с семьёй и воспитанником, отставной майор Оде-де-Сион в качестве временного управляющего на полгода обосновался в Кобринском ключе. Официальным предлогом для этой командировки, получившей высочайшее одобрение[8], была объявлена необходимость привезти наградные бриллианты, в том числе фельдмаршальский жезл, большую и малую шпаги[53]. Этот единственный ликвидный актив графа стоимостью более 300 000 рублей, на который можно было рассчитывать в случае крайней нужды[К 12], остался у вышедшего из доверия подполковника Корицкого, что вызывало серьёзные опасения за его сохранность. 21 сентября того же года эти бриллианты по распоряжению Оде-де-Сиона в Кончанское привёз шляхтич Тимофей Красовский, служивший в Кобрине юрисконсультом и адвокатом[7].

Вместо 23 000 рублей, которые Суворов рассчитывал пустить на погашение срочных судебных исков, ему были переданы с Красовским лишь 3000 рублей[54][55] — остальные, вероятно, присвоил граф Зубов[52]. Карл Осипович писал, что всего предполагает собрать не более 10 000 рублей, а недостающие средства советовал графу обеспечить бриллиантами. Отставные офицеры наотрез отказались добровольно возвращать подаренные деревни, и Оде-де-Сион предложил организовать их обратный выкуп за 30 000 рублей из тех же денег[51]. Однако это дело шло туго и закончилось уже после смерти Суворова практически безрезультатно — большинство офицеров остались при своих деревнях. Пока же оно тянулось, граф сетовал в письмах: Я только военный человек, иных дарованиев чужд. В краткую мою бытность в Кобрине, тогда разные отставные штаб и обер-офицеры выманили там у меня деревни! И я родил неблагодарных… — Письмо светлейшему князю Лопухину, 18 января 1799 года[56] Вся эта деятельность сделала проживавших в Кобрине отставных офицеров во главе с бывшим управляющим Корицким злейшими врагами Карла Осиповича. На временного управляющего графу Суворову посыпался поток доносов и жалоб. То его обвиняли в организации за счёт полководца застолий на 130 человек для окрестной шляхты, то в полной хозяйственной некомпетентности, то подозревали в намерении сбежать за границу со всей кассой имения. В январе 1798 года Суворов вызвал Карла Осиповича в Кончанское, где тот оставался до 6 февраля, докладывая каждый день по несколько часов о запутанных делах имения. В итоге граф вернул Оде-де-Сиона в Санкт-Петербург к обязанностям воспитателя сына Аркадия, а главным управляющим Кобринского ключа назначил Красовского. Тот успел завоевать полное доверие графа во время службы «бриллиантовым курьером», оставался в своей должности до конца жизни Суворова, а после его смерти получил значительную долю имения в собственность. В одном из первых своих отчётов о состоянии дел в Кобрине он сообщил графу, что за Оде-де-Сионом остался долг в 500 рублей, а также приписал ему опустошение винного погреба стоимостью 300 рублей[7].

Разрыв с графом Суворовым Пребывание Карла Осиповича в Кобринском ключе серьёзно подорвало доверие к нему в финансовых вопросах со стороны Суворова, который из-за стеснённых денежных обстоятельств был вынужден урезать и без того скромное содержание сына Аркадия с 2500 до 2000 рублей в год. Однако и после возвращения в Петербург Оде-де-Сион постоянно выходил за рамки этого бюджета, на что Суворов жаловался в письмах своему родственнику и другу графу Дмитрию Ивановичу Хвостову, называя воспитателя своего сына «гайдамаком». Зимой 1797—1798 годов семейство Зубовых, в доме которых проживал Аркадий, оказалось в опале и было вынуждено уехать из столицы в Москву. Поскольку воспитаннику необходимо было оставаться в Санкт-Петербурге на придворной службе, Карл Осипович снял для него квартиру, в которой поселился вместе со всей своей семьёй. Суворов остался крайне недоволен такой инициативой, так как рассчитывал приютить сына у графа Хвостова по-родственному, безвозмездно. В конце 1798 года в Кончанское пришёл очередной счёт от воспитателя, который показался графу «разбойничьим», и он решил окончательно расстаться с Оде-де-Сионом[7]:

Рисовальщик Сион паки украл у меня полугодовое содержание; Аркадию, слышно, нечего носить. — граф А. В. Суворов. Письмо дочери графине Н. А. Зубовой, 27 декабря 1798 года[57]. Граф Зубов попытался было вступиться за Оде-де-Сиона, однако Суворов уже знал к тому времени, что они сообща присваивали его доходы, и прервал переписку с зятем[52][7].

Дальнейшая судьба 25 августа 1799 года Карл Осипович был зачислен в штат Сухопутного шляхетного кадетского корпуса учителем. После убийства Павла I Зубовы на некоторое время вернули себе былое влияние при дворе — граф Николай Александрович был пожалован чином обер-шталмейстера[58]. Не забыл он и своего протеже — 29 марта 1801 года всевысочайшим приказом по Елисаветградскому гусарскому полку, отданным в присутствии нового императора, майор Оде-де-Сион был восстановлен на военной службе с назначением в тот же кадетский корпус[59]. 19 августа 1802 года его перевели в Староингермландский мушкетёрский полк, а 22 октября того же года назначили инспектором классов Пажеского корпуса. За успехи на этой должности Оде-де-Сион неоднократно получал награды и повышения в чинах: 10 мая 1806 года произведён в подполковники; 2 апреля 1811 года — в полковники[3].

Осенью 1812 года сын инспектора классов Пажеского корпуса, лейб-гвардии прапорщик Карл Карлович Оде-де-Сион, только что вернувшийся в строй после контузии при Бородине[60], был арестован по ложному подозрению в шпионаже в пользу противника. По законам военного времени ему за такое преступление грозил расстрел[61]. Чтобы выручить сына, Карл Осипович был вынужден задействовать свои обширные связи в кругах высшей петербургской знати — эта история стала известна самому государю, который потребовал у главнокомандующего фельдмаршала князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова объяснений. Тот отрапортовал, что, действительно, против прапорщика Оде-де-Сиона имелись определённые подозрения, поэтому он был арестован и подвергнут дознанию; впрочем, никаких доказательств его вины обнаружено не было, а потому окончательное решение остаётся за государем[62]. В январе 1813 года обвиняемый был выпущен из-под ареста и пребывал под надзором отца в Санкт-Петербурге[63], пока его дело разбиралось в Комитете министров под председательством военного министра графа Сергея Кузьмича Вязмитинова[61]. В августе того же года император повелел возвратить Оде-де-Сиона-младшего в действующую армию[64] в должности адъютанта главнокомандующего генерала от инфантерии Михаила Богдановича Барклая-де-Толли[65][66]. Решением Правительствующего сената и манифестом от 30 августа 1814 года все обвинения с сына Карла Осиповича были сняты[67].

К концу 1818 года полковнику Оде-де-Сиону пришлось вновь хлопотать за сына, служившего во Франции в русском оккупационном корпусе. В правительственных кругах считалось, что войска «заразились» в Европе чрезмерным либерализмом, и чтобы не допустить его дальнейшего распространения, корпус следует по возвращении в Россию расформировать. Отдельные его полки или даже роты предполагалось распределить по различным дивизиям и корпусам, в том числе и на Кавказ[68]. Узнав об этих планах, Карл Осипович обратился к императору и министру народного просвещения с просьбой назначить сына гувернёром к себе в Пажеский корпус. В письмах он жаловался на «удары судьбы» и «жестокие оскорбления», которые выпали на долю Карла Карловича, однако его ходатайство успеха не имело[69]. Впрочем, и на Кавказ штабс-капитан Оде-де-Сион не попал, а отправился служить в Царство Польское адъютантом генерала от инфантерии Фёдора Филипповича Довре[66], возглавлявшего расквартированный там отдельный Литовский корпус[70].

Около 1824 года Каролина Ивановна, супруга полковника Оде-де-Сиона, одолжила крупную сумму — более 52 000 рублей Анне Алексеевне Зубовой (1780—1849)[71], вдове генерал-майора Николая Васильевича, который доводился двоюродным братом Зубовым — покровителям Карла Осиповича[72]. Деньги были выданы под три «обязательных письма», обеспеченных крупной долей в прибыльном Сысертском заводе на Урале, которую Зубова унаследовала от отца — горнопромышленника Алексея Фёдоровича Турчанинова[73]. Однако её старшая сестра — Наталья Алексеевна Колтовская (1773—1834), бывшая фаворитка Павла I, также владевшая долей в заводе, — стремилась стать единоличной хозяйкой отцовского наследства[74]. С этой целью она уговорила Каролину Ивановну переуступить ей векселя Зубовой за 75 200 рублей в долг, который, как выяснилось позднее, возвращать не собиралась. Затем Колтовская попыталась истребовать с сестры уплату по этим ценным бумагам через Петербургский надворный суд, рассчитывая таким образом получить её долю в заводе. Между тем долг Колтовской Оде-де-Сионам по тем же самым векселям был просрочен — Каролина Ивановна подала иск к ней в ту же самую судебную инстанцию, окончательно запутав дело[75]. Тяжба длилась много лет[76] и в конечном итоге была проиграна Оде-де-Сионами. Потеря столь крупной суммы заметно ухудшила финансовое положение семейства[77].

В 1826 году в имении Карла Осиповича случился серьёзный неурожай, о котором он упоминал в одном из писем родственникам в Савойю:

<…> урожай был так плох, что я вынужден кормить крестьян вместо того, чтобы самому получить хоть что-то <…> Оригинальный текст (фр.)[показать] — племяннику Бенуа-Жаку Оде (фр. Benoit-Jacques Audé), 14 августа 1826 года[78]. На следующий год 18 сентября инспектор классов Пажеского корпуса, состоящий по тяжёлой инфантерии полковник Оде-де-Сион, был уволен от службы с присвоением чина генерал-майора, с мундиром и полным пенсионом[4].

Вскоре после окончания наполеоновских войн Карл Осипович, по просьбе савойских родственников, начал поиски своего племянника Жозефа-Мари-Бернара Оде (фр. Joseph-Marie-Bernard Audé), который в 1812 году, будучи двадцатилетним офицером полка вольтижёров Молодой гвардии, отправился воевать в Россию и пропал без вести. В результате многолетних изысканий удалось установить, что Жозеф-Мари-Бернар был ранен, попал в плен и в январе 1813 года умер в Орле. 16 июля 1828 года отставной генерал-майор Оде-де-Сион официально уведомил савойскую родню о печальной участи, постигшей племянника[78].

Последние годы жизни, смерть Незадолго до смерти Карл Осипович договорился в переписке со своим братом Жозефом Оде (фр. Joseph Audé; 1773—1838), жившим в Анси военным пенсионером, о выделении части наследства последнего своему сыну — Карлу Карловичу. Однако савойская родня воспротивилась этому и предприняла всё возможное, чтобы дядино состояние целиком досталось другому племяннику — барону Бенуа-Жаку Оде (фр. baron Benoit-Jacques Audé)[79].

Умер отставной генерал-майор Оде-де-Сион 5 января 1837 года и похоронен в семейном склепе, украшенном гербами и оружием, на Волковском лютеранском кладбище в Санкт-Петербурге. В 1930-е годы склеп был разрушен. По семейному преданию, его мраморные плиты были использованы для отделки помещений Большого дома — нового здания ОГПУ-НКВД в Ленинграде. Местонахождение могил Оде-де-Сионов ныне неизвестно. Его сыну Карлу Карловичу Оде-де-Сиону после смерти отца в наследство достались лишь его крупные долги[80] и родовое имение с 75 крепостными в Псковской губернии[47].

Педагогическая деятельность (1789—1827) Первые упоминания о педагогической деятельности Шарля Оде относятся ко времени службы в армии Короны. Как следует из отчёта школьного инспектора Познани за 1789 год, он преподавал польским студентам французский язык[26].

Воспитатель Аркадия Суворова (1796—1798) В марте 1796 года Карл Осипович, по рекомендации своего покровителя и боевого товарища графа Зубова, стал воспитателем Аркадия Суворова, одиннадцатилетнего сына великого полководца. Граф Зубов регулярно докладывал Суворову об успехах в обучении:

Сион, со своей стороны, довольно попечителен и, не притупляя в нём врождённого живого характера, преподаёт ему добрые правила… — [43] В ноябре 1796 года Суворов заметил в письме зятю, что занятиями своего сына «весьма доволен»[43]. В начале 1797 года занятия с Аркадием были прерваны на несколько месяцев из-за первой поездки Карла Осиповича в Кобринский ключ. Возобновились они по возвращении Оде-де-Сиона в Санкт-Петербург в конце апреля. 14 июля того же года он прибыл с воспитанником к ссыльному Суворову в Кончанское. Уже 20 июля им снова пришлось расстаться почти на полгода из-за отъезда Карла Осиповича в Кобринский ключ в качестве временного управляющего. Когда 28 августа того же года об этой командировке доложили Павлу I, тот наложил на донесение резолюцию: Сиону быть при графе Суворове, яко воспитателю его сына, не возбранять, но другим никому к графу приезд не дозволять. — [8] После возвращения в начале февраля 1798 года в Санкт-Петербург Карл Осипович возобновил занятия с Аркадием. В августе того же года воспитаннику исполнилось 14 лет, и Оде-де-Сион написал Суворову о своём намерении начать с юношей визиты, чтобы преподать ему наглядное представление о светских устоях и нравах, а также завязать полезные знакомства. Однако граф категорически этого не одобрил, поскольку был противником светского воспитания и академической схоластики:

Сие письмо Карла Осиповича Сиона оказует его похвальную благовидность: но несходно с российскими обычиями, особливо моими, а сообразно с немецким юным графом да [правил] [A]кадемии. Аркадию потребны непорочные нравы, а не визиты и контр-визиты; не обращение с младоумными, где оные терпят кораблекрушение… — граф А. В. Суворов — графу Д. И. Хвостову, 29 октября 1798 года[81] Изначально мальчик проживал в Санкт-Петербурге у графа Зубова под надзором его супруги — своей старшей сестры Натальи, а воспитатель лишь посещал его для занятий. Однако в ноябре 1797 года Зубовы вынуждены были покинуть столицу, и Оде-де-Сион поселил Аркадия вместе со всем своим семейством в небольшой квартире, которую снял за счёт Суворова. Это вызвало большое недовольство последнего. Поскольку у него имелись и другие претензии к воспитателю своего сына[52], в конце 1798 года Карлу Осиповичу пришлось окончательно расстаться со своим воспитанником[7].

Учитель Сухопутного шляхетного кадетского корпуса (1798—1802) В феврале 1798 года, ещё будучи воспитателем Аркадия Суворова, отставной майор Оде-де-Сион нанялся частным гувернёром к своему бывшему командиру в Польше генералу от инфантерии графу Ивану Евстафьевичу Ферзену, директору Сухопутного шляхетного кадетского корпуса. В задачи Карла Осиповича входила подготовка к кадетской жизни тех дворянских детей, кого Ферзен определял по своей протекции в корпус. Одним из таких воспитанников Оде-де-Сиона стал на несколько месяцев будущий русский писатель и журналист польского происхождения Фаддей Венедиктович Булгарин, зачисление которого в корпус состоялось 13 ноября 1798 года[41]. В конце того же года графа Ферзена на посту директора сменил генерал-лейтенант Матвей Иванович Ламздорф. При нём Оде-де-Сион был 25 августа 1799 года зачислен в штат корпуса учителем, преподавал фортификацию[82]. В 1800 году «Сухопутный Шляхетный кадетский корпус» был переименован в «Первый кадетский». 23 ноября того же года Ламздорфа сменил светлейший князь Платон Александрович Зубов, который уже через три месяца стал шефом этого военно-учебного заведения, а директором вместо него назначили генерал-майора Фёдора Ивановича Клингера, служившего там прежде инспектором классов[К 13][83]. В марте 1801 года, когда майор Оде-де-Сион был возвращён из отставки, местом его службы определили всё тот же Первый кадетский корпус[59].

Инспектор классов Пажеского корпуса (1802—1827) При Александре I генерал-майор Клингер стал главноуправляющим Пажеского корпуса. Он же сочинил новый устав, в соответствии с которым 10 октября 1802 года корпус был преобразован из придворного в военно-учебное заведение[84]. По замыслу Клингера, доверить воспитание пажей — будущих офицеров гвардии — следовало лицам, совмещавшим в себе педагогические способности с боевым опытом. Однако ни директор корпуса генерал-майор Андрей Григорьевич Гогель, ни гофмейстер полковник П. П. Свиньин какими-либо представлениями о педагогике не обладали, хотя и были заслуженными офицерами. В то же время майор Оде-де-Сион пользовался полным доверием своего бывшего начальника по Первому кадетскому корпусу Клингера и как офицер, и как педагог[11][2].

28 октября 1802 года майор Оде-де-Сион был назначен на должность в непосредственном подчинении директору Пажеского корпуса — инспектором классов. Круг его обязанностей включал в себя заведование учебной частью и библиотекой корпуса, управление преподавательскими кадрами, составление учебной программы, контроль успеваемости учеников. Следами деятельности Карла Осиповича, обнаруженными в архивах Пажеского корпуса, являлись ежемесячные отчёты директору на французском языке об успеваемости и неуспеваемости учеников (фр. des négligents et des diligents); списки экзаменационных баллов пажей, представляемых в камер-пажи, а также камер-пажей, представляемых к выпуску; обязательные представления учителей к наградам, пенсиям и так далее[2].

С преподавателями Оде-де-Сион был склонен поддерживать ровные отношения, а если с ними возникали конфликты, то старался разрешить их как можно быстрее и миром. Во всяком случае никого из тех, кого застал при поступлении в корпус, он не уволил. Когда же требовалось нанимать новых педагогов, Карл Осипович всегда прислушивался к чужим отзывам и выбирал тех, за кем устанавливалась прочная репутация. По этой причине преподавательский состав корпуса был чрезвычайно пёстрый. Хотя большинство педагогов были по меркам своего времени людьми хорошо образованными[2], среди них встречались и довольно невежественные личности, как, например, учитель истории, географии и статистики, некий чиновник восьмого класса Струковский. Спрошенный однажды пажами в шутку, похож ли изображённый на табакерке легендарный князь Рюрик на оригинал, он искренне воскликнул: «Как теперь вижу!» — «славился» он и другими подобными нелепостями. С другой стороны, вплоть до 1812 года курс «политических наук» пажам и камер-пажам преподавал выдающийся учёный, академик Петербургской академии наук Карл Фёдорович Герман — его блестящие лекции с благодарностью вспоминали многие выпускники корпуса того периода[85].

Набор предметов и объём учебных часов в корпусе были весьма внушительными. Образовательная программа включала гуманитарные дисциплины: географию (физическую, статистическую и политическую), историю (российскую и всеобщую), историю дипломатии и торговли, юриспруденцию. Обязательным для пажей было знание трёх языков: русского, французского и немецкого. Из точных наук преподавали арифметику, алгебру, геометрию (в старших классах — «вышнюю геометрию»), тригонометрию, статику и механику, физику. Каждый выпускник корпуса обязан был уметь рисовать. Поскольку на пажей смотрели, как на будущих офицеров лейб-гвардии, изучали они и специальные военные дисциплины: фортификацию (полевую, долговременную, иррегулярную), атаку и оборону крепостей, артиллерию, «черчение планов», тактику, а с 1811 года обязательным стал экзамен «по фрунтовой службе»[86].

В том же, 1802 году в Пажеский корпус был зачислен восьмилетний сын Оде-де-Сиона Карл — выпускник 1811 года[84]. В одном классе с ним с 1810 года воспитывался будущий декабрист Павел Пестель, ставший перед самым выпуском учеником Карла Осиповича в масонстве[87]. В Пажеском корпусе учились сыновья покровителя Карла Осиповича графа Николая Александровича Зубова (к тому времени покойного): Александр — лучший выпускник 1814 года[88], Платон — лучший выпускник 1816 года[89] и Валериан — выпускник 1823 года[90]. При этом Александр I, в виде особого исключения, удовлетворил просьбу их вдовствующей матери, графини Натальи Александровны: внуки генералиссимуса Суворова проживали во время обучения в корпусе на квартире инспектора классов, а не в казарме, как остальные пажи[91]. Воспитанником Пажеского корпуса был и Магнус Михайлович Барклай-де-Толли (иначе — Максим Михайлович, а также Эрнст Магнус Август; 1798—1871[92]) — выпускник 1815 года[93]. Единственный сын героя Отечественной войны 1812 года, генерала от инфантерии Барклая-де-Толли, он был «особо поручен» своим отцом заботам инспектора классов. В качестве ответной любезности незадолго до Бородинской битвы генерал назначил Оде-де-Сиона-младшего своим адъютантом, а когда того необоснованно обвинили в шпионаже, заступался за него перед самим государем[94][64].

Около 1814 года среди пажей сформировалась тайное общество, члены которого устраивали секретные собрания, вели вольнодумные разговоры, а также занимались разными ребяческими шалостями. К примеру, они однажды исподтишка насыпали Карлу Осиповичу в табакерку толчёных шпанских мушек, отчего у него сильно распух нос[95]. Кроме того, пажи сочинили эпиграмму на инспектора классов: «У Сиона на плечах разместились при свечах!»[9]

Однако в 1820 году члены тайного общества, которых к тому времени в корпусе почему-то прозвали «квилки», выступили в качестве главных действующих лиц серьёзного акта неповиновения корпусному начальству — так называемого «Арсеньевского бунта». Существенную роль в этом событии сыграл и инспектор классов полковник Оде-де-Сион. Один из пажей, Павел Арсеньев, пользовался большой любовью товарищей, хотя и обладал весьма независимым характером. В обществе квилков он не состоял и страстно увлекался чтением, в основном французских авторов. Однажды учитель застал его за этим занятием на уроке, а когда ученик не отреагировал на замечания, то попытался отобрать постороннюю книгу. Арсеньев её спрятал и вступил с учителем в дерзкие пререкания. На шум в класс заглянул Карл Осипович и, узнав в чём дело, попытался поставить провинившегося в угол, а когда тот ослушался, велел ему встать на колени. Арсеньев продолжал упрямиться и дерзить, тогда инспектор классов приказал его арестовать и посадить «в тёмную». Руководство корпуса решило наказать возмутителя розгами перед строем всех офицеров и пажей. Однако телесные наказания в корпусе были столь редки, что среди воспитанников бытовало поверье, будто их дозволяется сечь только с позволения императора. Поэтому, когда солдаты вывели провинившегося пажа на экзекуцию перед строем и попытались уложить на скамью, Арсеньев, возмущённый несправедливостью наказания, оказал им энергичное сопротивление. Видя это, квилки под предводительством своего главаря пажа-вольнодумца Александра Креницына с криками бросились ему на помощь. За ними, сломав строй, последовали остальные пажи. В результате потасовки пострадало несколько офицеров и преподавателей — «старик Сион грузно повалился на барабан», оставленный барабанщиком на полу. Хотя экзекуция сорвалась, корпусные офицеры доложили руководству, что Арсеньев всё же получил несколько ударов. Узнав о произошедшем в Пажеском корпусе, государь распорядился: Арсеньева, как уже наказанного, от порки освободить, а Креницыну дать 30 ударов розгами перед строем, чему тот безропотно покорился[96]. После этого оба были разжалованы в рядовые и направлены в 18-й егерский полк[97], а Арсеньев, не снеся позора, позже застрелился[98].

В ходе расследования восстания 1825 года у властей, включая самого Николая I, имелись серьёзные подозрения в принадлежности бывших квилков — участников «Арсеньевского бунта» — к тайным обществам декабристов[99]. Всего же в 1826 году среди членов этих обществ либо «лиц, прикосновенных к делу», следствием было выявлено около сорока человек, которые в разные годы учились в Пажеском корпусе. При этом большинство из бывших камер-пажей оказались тесно связаны с Южным обществом и близко знали его руководителя — Павла Ивановича Пестеля. Так, выпускники корпуса Николай Александрович Васильчиков (выпуск 1820 года), Александр Семёнович Гангеблов (выпуск 1821 года), Николай Николаевич Депрерадович (выпуск 1822 года) и Пётр Николаевич Свистунов (выпуск 1823 года) входили в состав петербургской ячейки Южного общества, созданной Пестелем для пропаганды своих идей в столице, а Свистунов являлся и одним из её руководителей в 1824—1825 годах. Верховным уголовным судом были осуждены пажи, выпущенные из корпуса в годы службы Карла Осиповича Оде-де-Сиона: Пестель (осуждён по I разряду), Василий Сергеевич Норов (выпуск 1812 года, осуждён по II разряду), князь Валериан Михайлович Голицын (выпуск 1815 года, осуждён по VIII разряду), Василий Петрович Ивашев (выпуск 1815 года, осуждён по II разряду) и Свистунов (осуждён по II разряду), ещё семь бывших камер-пажей понесли административное наказание[100].

Относительно качества образования в годы службы Карла Осиповича Оде-де-Сиона в Пажеском корпусе имеются противоречивые сведения, почерпнутые преимущественно из мемуаров бывших пажей. По свидетельствам одних, в особенности генерал-лейтенанта Петра Михайловича Дарагана (выпускник 1819 года), дело образования шло далеко не так успешно, как могло бы: в корпусе учили зачастую «чему-нибудь и как-нибудь», бессистемно, поверхностно и отрывочно. Многие учителя даже не пытались пробудить интерес воспитанников к изучаемому предмету. Учебный процесс строился в основном на перечислении и зазубривании сухих фактов, не связанных с каким-либо практическим приложением знаний[85]. Причины этого авторы воспоминаний видели в слишком формальном и даже безразличном отношении Карла Осиповича к образовательному процессу и, как следствие, в отсутствии с его стороны каких-либо попыток систематизации преподавания, а также в незнании им русского языка[11][2]. Однако видный государственный деятель граф Владимир Фёдорович Адлерберг (выпускник 1811 года) не соглашался с подобной оценкой работы инспектора классов, равно как и с тезисом о «ничтожности» корпусной системы преподавания наук[101]. Кроме того, объём и состав этой системы были едва ли не самыми крупными среди российских военно-учебных заведений начала XIX века, что давало генерал-майору Александру Яковлевичу Мирковичу (выпускник 1809 года) основания утверждать[86]: Мы можем сказать без хвастовства, что в эту эпоху, когда на учебные заведения не было обращаемо особенного внимания со стороны правительства, воспитанники Пажеского корпуса выходили с лучшим в то время образованием. Пажеский корпус был в то время лучшим учебным заведением — А. Я. Миркович, «Жизнеописание»[86]. Так или иначе, позднейшие исследователи признают главной причиной спорного качества образования пажей не отношение инспектора классов к своим обязанностям, а огромную сословную разницу между учителями-разночинцами и учениками — отпрысками виднейших аристократических фамилий России[2], которые «учились не для того, чтобы что-нибудь знать, а для того только, чтобы выйти в офицеры»[102]. Карл Осипович же, будучи добрым и мягким педагогом, старался щадить самолюбие высокомерных пажей, но в случае необходимости умел, проявить большую решительность и твёрдость. Всего Оде-де-Сион посвятил воспитанию пажей 25 лет — 18 сентября 1827 года он вышел на пенсию в чине генерал-майора[2].

Масонская деятельность (1784—1822) В 1784 году коронный офицер Шарль Оде получил посвящение в первую степень масонской ложи «Школа мудрости» (польск. Szkoła Mądrości) в Познани[103], которая была основана в том же году Александром Потворовским (польск. Aleksander Potworowski), ставшим её первым мастером[104]. В 1786 году, в ходе своего последнего визита в Савойю, Шарль Оде вступил в ложу «Тройной угольник» (фр. La Triple Equerre), учреждённую в Анси 6 июня того же года. Именно в документах этой ложи впервые встречается его масонское прозвище «Рыцарь твердыни Сиона» (фр. Chevalier du Fort de Sion)[25], своим масонским девизом он избрал изречение: «Сион мой лагерь»[105]. Вернувшись в 1787 году в Познань, он посещал вплоть до 1790 года собрания «Школы мудрости» и достиг там второй степени посвящения[103], а в савойской ложе числился в качестве «отсутствующего члена» по меньшей мере до 1791 года — года своего поступления на российскую службу[25]. Какие-либо сведения о связях Карла Осиповича Оде-де-Сиона с масонством в течение последующих 11 лет отсутствуют. Действительно, в России в конце XVIII века бурный расцвет лож совпал с началом Великой французской революции, что вызвало опасения Екатерины II. Российские власти по прямому указанию императрицы стали активно преследовать вольных каменщиков: некоторые оказались в заточении, другие были сосланы или помещены под надзор, а деятельность лож была запрещена. При Павле I репрессии прекратились, многие братья были помилованы. Однако запрет на открытую деятельность масонов император оставил в силе[106].

В ложе «Соединённых друзей» Основная статья: Соединённые друзья

Знак масонской ложи «Соединённые друзья» Александр I хотя формально и не отменял запретов своих предшественников, но первые годы смотрел на деятельность вольных каменщиков «сквозь пальцы», не возбраняя открытия новых лож, — начинался так называемый «золотой век» масонства в России[107]. Однако покровитель Оде-де-Сиона, обер-шталмейстер двора граф Николай Александрович Зубов масоном не был, в отличие от своих братьев князя Платона и графа Валериана[106]. Однако вскоре после устранения Павла I они быстро утратили влияние на государственные дела, вновь подверглись опале и были удалены из столицы — первый уехал в Москву, а второй в ноябре 1801 года отправился в отпуск за границу, где с конца февраля уже находилась вместе с дочерью Елизаветой их сестра-заговорщица Ольга Александровна Жеребцова. В Берлине тогда находился и её двадцатилетний сын, действительный камергер Александр Александрович Жеребцов, отправленный Александром I с дипломатической миссией — уведомить прусского короля Фридриха Вильгельма III о кончине отца и своём вступлении на престол[108].

Александр Алексеевич Жеребцов, основатель масонской ложи «Соединённых друзей». Отец её мастера стула Александра Александровича Жеребцова Из близких Зубовым и сочувствующих масонству в Санкт-Петербурге остался лишь муж Ольги Александровны тайный советник и действительный камергер Александр Алексеевич Жеребцов (1754—1807) — ушедший на покой, но все ещё имевший крепкие связи и солидный общественный вес екатерининский сановник. В интригах жены и заговоре против Павла I он участия не принимал, хотя и проживал в доме своей супруги по Английской набережной, 52 — том самом, где прежде собирались заговорщики[109]. Он привлёк графа Александра Ивановича Остермана-Толстого, и втроём с Карлом Осиповичем Оде-де-Сионом они 10 июня 1802 года[К 14] с высочайшего позволения инсталлировали в доме Жеребцовых ложу «Соединённых друзей» (фр. Les Amis Réunis)[112].

Годом позже из своего дипломатического турне по Европе вернулся сын Жеребцовых — Александр Александрович[110]. В Париже он, несмотря на свой юный возраст, успел получить высокую степень посвящения в братство и привёз с собой акты французской системы, на основании которых (на французском языке) и велись затем работы в ложе. Александр Александрович Жеребцов стал на долгие годы мастером стула ложи «Соединённых друзей»[106].

Состав этой масонской организации в скором времени стал весьма представительным: великий князь Константин Павлович, генерал-губернатор Белоруссии герцог Александр Вюртембергский, министр исповеданий и народного просвещения Царства Польского Станислав Костка-Потоцкий, церемониймейстер двора Его Императорского Величества граф Иван Александрович Нарышкин, будущий шеф жандармов при Николае I Александр Христофорович Бенкендорф, министр полиции Александр Дмитриевич Балашов, братья генерал-майор Николай Михайлович и генерал-лейтенант Михаил Михайлович Бороздины и многие другие. Общее число членов ложи к 1810 году достигло 50 человек действительных членов и 29 — почётных[106].

Заседания ложи происходили довольно регулярно, но зачастую служили лишь прелюдией к братским трапезам, носившим более гедонистский, нежели ритуальный характер:

<…> Сион, Прево и все прочие были народ весёлый, гульливый; с трудом выдержав серьёзный вид во время представления пьесы, спешили они понатешиться, поесть, попить и преимущественно попить… — Записки Ф. Ф. Вигеля[113] Застолья эти сопровождали не только звуки оркестра и братских песнопений, но и украшали собой, хотя и редко, прекрасные дамы или, по масонскому выражению, «нимфы двора Купидона»[114], что для масонства, считавшегося в то время сугубо мужским сообществом, было весьма необыкновенно[115]. Благодаря всему перечисленному ложа «Соединённых друзей» слыла среди современников весьма аристократической, беспокойной, шумной и даже вольнодумной, а у масонов более строгих послушаний она, по выражению мемуариста, снискала «недобрую славу» с точки зрения нравственности. Вместе с тем это добавляло ей популярности среди профанов, желающих приобщиться к таинственным ритуалам модного увлечения и поучаствовать в «удовольствиях, коими люди весьма рассудительные наслаждаются вдали от света»[113], и придавало замечательную жизнестойкость среди многочисленных потрясений российского масонства на протяжении всей двадцатилетней истории ложи[106].

В 1806 году Жеребцова решила продать свой Петербургский дом — для продолжения работ ложе требовалось новое помещение. Некоторое время они осуществлялись в различных частных домах[109], пока в 1810 году Пажеский корпус, где инспектором классов служил Карл Осипович, не переехал в Воронцовский дворец на Садовой улице, бывшую резиденцию Мальтийского ордена. Оде-де-Сиону удалось получить разрешение на организацию масонского храма в просторной крипте дворцовой капеллы[116]. В том же году правительство приняло решение навести порядок в деятельности масонских лож и утвердить для них определённые правила. В результате «Соединённым друзьям» стало невозможно продолжать свои работы как частной организации. Под нажимом властей ложа была вынуждена, утратив самостоятельность, принять более строгую шведскую систему и присоединиться к союзу «Великой директориальной ложи „Владимира к порядку“»[114], великим мастером которой стал сам Жеребцов[117]. Поскольку теперь всё произносимое в масонских собраниях требовалось подчинять определённым правилам, Карл Осипович с 1810 года был назначен цензором речей ложи «Соединённых друзей». Кроме того, он занимал в ложе должности подготовителя (иначе — приуготовитель) и дародателя (иначе — милостынесобиратель, госпитальер, благотворительный брат) в степени розенкрейцера[118].

С началом Отечественной войны 1812 года «управление молотком» ложи «Соединённых друзей» де-факто перешло к Карлу Осиповичу, поскольку действительный камергер Жеребцов с «мундиром и полномочиями генерал-майора» отбыл сражаться против Наполеона I[119]. На масонских дипломах ложи того периода значится подпись Оде-де-Сиона как Vénérable… par interim с фр. — «временно исполняющего обязанности досточтимого мастера»[120]. По возвращении из заграничных походов в 1814 году Жеребцов формально вновь приступил к своим прежним обязанностям в ложе, однако его военная служба продолжилась в Митаве[121], поэтому он управлял «Соединёнными друзьями» по переписке, изредка посещая Санкт-Петербург и масонские собрания. Тем не менее его авторитет среди братьев был столь высок, что они продолжили регулярно переизбирать Александра Александровича на все должности[122].

В 1816 году в российском масонстве наметился серьёзный раскол. Французские эмигранты, польские аристократы и многие другие иностранцы, а также симпатизирующие им русские братья-вольные каменщики тяготились строгостью шведской системы, следовать которой их вынуждало правительство. Однако оно же неожиданно разрешило деятельность Великой ложи «Астрея» во главе с великим мастером графом Василием Валентиновичем Мусиным-Пушкиным. Новая великая ложа, отличавшаяся значительным либерализмом, разрешала подчинённым ей ложам работать в любой системе на их усмотрение — начался отток масонов из союза «Директориальной ложи „Владимира к порядку“». Чтобы справиться с ситуацией, Жеребцов попытался установить дружественные отношения с «Астреей». 2 августа 1816 года предварительные переговоры по этому предмету с Мусиным-Пушкиным были поручены мастеру ложи «Соединённых друзей» Оде-де-Сиону. При этом ему было настоятельно рекомендовано ничем не компрометировать достоинства директориальной ложи. 8 августа, на следующем собрании, Карл Осипович сообщил по результатам переговоров, что Мусин-Пушкин откликнулся на предложение директориальной ложи «с искренним братским чувством» и одобряет союз двух Великих лож. Однако Сергей Степанович Ланской, выступавший от имени ложи «Елизавета к Добродетели», подверг сомнению целесообразность союза с «Астреей». Оде-де-Сион возражал ему, что директориальная ложа должна исполнять собственные постановления, не компрометируя достоинства промедлением, — большинство присутствующих с ним согласилось. Однако предубеждение консервативной части масонов против союза двух Великих лож было столь сильно, что он так и не был заключён. В сентябре 1816 года Жеребцов закрыл «Директориальную ложу „Владимира к порядку“» и тут же на её месте учредил «Великую провинциальную ложу», но это не помогло — братья покидали его и целыми ложами переходили в «Астрею». Вскоре разразилось несколько скандалов, в частности, была разоблачена коррупционная деятельность среди братьев одного из высокопоставленных членов ложи «Соединённых друзей» Оноре-Жозефа Дальмаса (фр. Honoré-Joseph Dalmas). Жеребцов, который ему покровительствовал, был вынужден покинуть свою ложу (и целый ряд других масонских должностей)[123].

11 декабря 1816 года ложа «Соединённых друзей» вышла из союза «Великой провинциальной ложи»[124]. Вместо Жеребцова мастером стула был избран Карл Осипович Оде-де-Сион[118]. С марта 1817 года руководимая им ложа примкнула к союзу «Астреи», и со 2 апреля работы в ней стали осуществляться на французском и русском языках[124]. В следующем, 1818 году Карл Осипович был вновь избран мастером стула. В 1819 году ложа «Соединённых друзей» «временно бездействовала»[125][124], но Карл Осипович Оде-де-Сион оставался её мастером стула вплоть до 1821 года[118].

Наставник Пестеля в масонстве

Масонский диплом П. И. Пестеля ложи «Соединённые друзья» на французском языке с подписью К. О. Оде-де-Сиона (Hospitalier) Факт принадлежности к масонству инспектора классов Карла Осиповича Оде-де-Сиона, как и некоторых других педагогов Пажеского корпуса, не остался тайной для его воспитанников[126]. В конце 1811 года лучший ученик выпускного камер-пажеского класса Павел Пестель[84] обратился к Карлу Осиповичу с просьбой помочь ему со вступлением в ложу; между ними состоялся доверительный разговор:

— Вы знакомы с нашим учением? — спросил Оде де Сион. — Я слышал о цели, которую преследуют масоны, и считаю её благородной. — Хорошо, я буду вашим поручителем. Надеюсь, что через две недели вы вступите в ложу. — [127] Вопреки правительственному запрету принимать в масоны лиц моложе 25 лет Карл Осипович выполнил своё обещание — Пестель стал масоном первого, ученического градуса ещё в стенах Пажеского корпуса[60], а 1 марта 1812 года, будучи уже прапорщиком лейб-гвардии Литовского полка, получил диплом мастера ложи «Соединённые друзья», наделяющий его правом работать в трёх символических градусах. Карл Осипович подписал его, среди прочих офицеров ложи, в качестве дародателя (фр. Hospitalier)[128]. Освоив с юных лет формы и методы организации вольных каменщиков, Пестель впоследствии внедрял их (с большим или меньшим успехом) в деятельность тайных политических союзов[60].

Участие в масонских организациях За свою долгую карьеру масона Карл Осипович Оде-де-Сион побывал членом большого количества лож и других объединений братства вольных каменщиков. Приведённый ниже перечень составлен на основании энциклопедического словаря Андрея Ивановича Серкова «Русское масонство. 1731—2000»[129]:

Масонские организации, в которых состоял Карл Осипович Оде-де-Сион Период Страна Город Организация 1784—1790 Речь Посполитая Познань Ложа «Школа мудрости» 1786—1791 Сардинское королевство Анси Ложа «Тройной угольник»[К 15] 1802—1822 Российская империя Санкт-Петербург Директоральная ложа «Астрея»[К 16] Ложа «Белого орла» Великая провинциальная ложа[К 17] Ложа «Елизаветы к добродетели» Ложа «Избранного Михаила» Ложа «Орла Российского» Ложа «Пеликана» Ложа «Петра к истине» Ложа «Пламенеющей звезды» Ложа «Северных друзей» Ложа «Соединённых друзей»[К 18] Ложа «Сфинкса» Капитул «Феникса»[К 19] Шотландская директория Симбирск Ложа «Ключа к добродетели» Карл Осипович Оде-де-Сион оставался активным деятелем братства вольных каменщиков вплоть до полного его запрета высочайшим рескриптом Александра I от 1 августа 1822 года[130], повелевающего: «Все тайные общества под какими бы они наименованиями не существовали, как то: масонские ложи или другими — закрыть и учреждения их впредь не дозволять»[132].

Семья и потомки

Внук Александр Карлович Оде-де-Сион и его супруга Анна Васильевна В 1790 году, ещё будучи польским коронным офицером, Шарль женился на Каролине-Софии фон Циберт (нем. Caroline-Sophie von Ziebert, иначе — Sielbert; 1771—1830) родом из Бреслау. За ней в приданое было дано имение в Варшаве, где молодая семья и проживала первое время. Перейдя вместе с мужем в российское подданство, приняла имя Каролина Ивановна[25]. В 1792 году у четы Оде-де-Сион родилась дочь, которую при крещении в базилике Святого Креста нарекли Августа Каролина Вильгельмина (лат. Augustam Carolinam Wilhelmam). Дальнейшая её судьба неизвестна, вероятно, умерла ещё ребёнком[133]. Будучи на крайнем сроке беременности вторым ребёнком, Каролина Ивановна была разлучена с мужем событиями Варшавской заутрени. Благополучно пережив разграбление мародёрами своего варшавского имения, через несколько дней, 26 апреля 1794 года родила их единственного сына Карла, будущего участника Отечественной войны, статского советника и саратовского вице-губернатора[35]. Только по занятии в ноябре того же года русскими войсками Варшавы капитану Оде-де-Сиону удалось разыскать семью и увидеть новорождённого сына[31].

Около 1824 года Каролина Ивановна одолжила вдове генерал-майора Анне Александровне Зубовой крупную сумму — более 52 000 рублей под надёжное обеспечение. Однако вследствие мошенничества старшей сестры последней — Натальи Алексеевны Колтовской — вернуть эти деньги Оде-де-Сионам не удалось[134]. Крупные долги семейства унаследовал их сын Карл Карлович, потративший на их погашение значительную часть своих доходов. В результате единственному внуку Карла Осиповича, статскому советнику Александру Карловичу, пришлось содержать своё многодетное семейство лишь на жалование управляющего Ораниенбаумским дворцовым управлением[80]. После его ранней кончины в 1857 году[77], вдове, родовитой, но небогатой дворянке Анне Васильевне Оде-де-Сион пришлось выхлопотать должность начальницы Института благородных девиц в Оренбурге, чтобы обеспечить себя, двух сыновей и трёх дочерей[135]. Благодаря её усилиям род Оде-де-Сион не пресёкся, и его потомки поныне проживают на постсоветском пространстве, а некоторые, эмигрировав после Октябрьской революции, — во Франции[136].

Награды 28 февраля 1795 года награждён высшим военным прусским орденом Pour le Mérite с фр. — «За заслуги»[137]. 8 ноября 1808 года за усердную службу награждён орденом св. Владимира 4-й степени[3]. 26 ноября 1826 года за выслугу лет награждён орденом св. Георгия 4-й степени[3]. Владение языками Карл Осипович Оде-де-Сион в разной степени владел по меньшей мере четырьмя языками. Французский был его родным, а благодаря теологическому образованию он мог свободно изъясняться письменно и устно на «изысканной латыни»[23]. Кроме того, из его формулярного списка 1817 года следует, что он умел читать и писать по-немецки и по-русски[82], хотя ещё в 1802 году при назначении в Пажеский корпус после одиннадцатилетней службы в России он «вступил в отправление должности, будучи совершенно не знаком с русским языком, и даже рапорты начальству писал на французском языке»[2].

Словесный портрет Какие-либо изображения генерал-майора Оде-де-Сиона в российских источниках отсутствуют. Однако известно, что по меньшей мере один свой портрет-миниатюру кисти Жана Анри Беннера, написанный в 1827 году, в возрасте 69 лет, он отослал родственникам в Савойю[78]. Во второй половине XX века французскому историку доктору Франку довелось его увидеть и дать в своей книге словесное описание внешности Карла Осиповича:

Его портрет <…> являет нам человека действия, чьи черты напоминают Уинстона Черчилля: широкий лоб с залысинами, короткий нос и пронизывающий взгляд, едва заметная доброжелательная улыбка; золото эполет и красный воротник контрастируют с темно-зелёным мундиром. Оригинальный текст (фр.)[показать] — De Faverges à Saint-Pétersbourg с фр. — «Из Фавержа в Санкт-Петербург»[10]. Оценки По завершении своего участия в польской кампании 1794 года оба начальника Оде-де-Сиона аттестовали его в Военную коллегию весьма похвально: и барон Игельстром (3 декабря 1795 года), и принц Нассау-Зиген (10 сентября 1794 года) отмечали отличное поведение, крайнюю старательность и точность при исполнении служебных обязанностей, «как доброму и исправному офицеру надлежит»[31].

Генерал-лейтенант Пётр Михайлович Дараган в своих мемуарах о годах обучения в Пажеском корпусе отзывался о Карле Осиповиче довольно пренебрежительно, считая, что он предпочитал «хорошее вино, хороший обед и свою масонскую ложу» заботам об образовании пажей[138]. Однако Филипп Филиппович Вигель в своих «Записках» характеризовал Карла Осиповича, как человека доброго, весёлого и довольно умного, умеющего внушать к себе любовь и уважение со стороны и пажей, и масонов, который «не имел ни нахальства, ни буйства нации, к которой принадлежал»[139].

Примечания


5.03.2019 14:05 историк

1P/Галлея Комета Галлея 8 марта 1986 года Комета Галлея 8 марта 1986 года Открытие Первооткрыватель Наблюдалась в глубокой древности; названа в честь Эдмунда Галлея, открывшего периодичность появления Дата открытия 1758 (первый предсказанный перигелий) Альтернативные обозначения Комета Галлея, 1P Характеристики орбиты[1] Эпоха 17 февраля 1994 года JD 2449400.5 Эксцентриситет 0,9671429 Большая полуось (a) 2,66795 млрд км (17,83414 а. е.) Перигелий (q) 87,661 млн км (0,585978 а. е.) Афелий (Q) 5,24824 млрд км (35,082302 а. е.) Период обращения (P) 75,3 a Наклонение орбиты 162,3° Долгота восходящего узла 58.42008° Аргумент перицентра 111.33249° Последний перигелий 9 февраля 1986[2][3] Следующий перигелий 28 июля 2061[3][4] Физические характеристики Размеры 15×8 км[5], 11 км (в среднем)[1] Масса 2,2⋅1014 кг[6] Средняя плотность 600 кг/м³ (оценки варьируются от 200 до 1500 кг/м³[7]) Альбедо 0,04[8] Порождаемые метеорные потоки эта-Аквариды, Ориониды Коме́та Галле́я (официальное название 1P/Halley[1]) — яркая короткопериодическая комета, возвращающаяся к Солнцу каждые 75—76 лет[1][9]. Является первой кометой, для которой определили эллиптическую орбиту и установили периодичность возвращений. Названа в честь английского астронома Эдмунда Галлея. С кометой связаны метеорные потоки эта-Аквариды и Ориониды. Несмотря на то, что каждый век появляется много более ярких долгопериодических комет, комета Галлея — единственная короткопериодическая комета, хорошо видимая невооружённым глазом. Начиная с древнейших наблюдений, зафиксированных в исторических источниках Китая и Вавилона, было отмечено по меньшей мере 30 появлений кометы. Первое достоверно идентифицируемое наблюдение кометы Галлея относится к 240 году до н. э.[9][10] Последнее прохождение кометы через перигелий было 9 февраля 1986 года в созвездии Водолея[2]; следующее ожидается 28 июля 2061 года, а затем — 27 марта 2134 года[3][4].

Во время появления 1986 года комета Галлея стала первой кометой, исследованной с помощью космических аппаратов, в том числе советскими аппаратами «Вега‑1» и «Вега‑2»[11], которые предоставили данные о структуре кометного ядра и механизмах образования комы и хвоста кометы[12][13].

Содержание 1 Открытие 2 Параметры орбиты 2.1 Расчёты прошлых и будущих появлений кометы Галлея 2.2 Появления кометы Галлея 3 Ядро кометы 4 История наблюдений 4.1 Наблюдения кометы Галлея в древности 4.2 Комета Галлея в Средние века 4.3 Комета Галлея в русских летописях 4.4 Астрономические наблюдения кометы в Новое время 5 Исследования 1986 года 6 После 1986 года 7 В искусстве 8 См. также 9 Примечания 10 Литература 11 Ссылки Открытие Комета Галлея стала первой кометой с доказанной периодичностью. В европейской науке вплоть до эпохи Возрождения доминировал взгляд Аристотеля, полагавшего, что кометы являются возмущениями в атмосфере Земли[14]. Однако и до, и после Аристотеля многими античными философами высказывались весьма прозорливые гипотезы о природе комет. Так, по словам самого Аристотеля, Гиппократ Хиосский (V в. до н. э.) и его ученик Эсхил считали, что «хвост не принадлежит самой комете, но она иногда приобретает его, блуждая в пространстве, потому что наш зрительный луч, отражаясь от влаги, увлекаемой за кометой, достигает Солнца. Комета в отличие от других звёзд появляется через очень большие промежутки времени, потому, дескать, что она отстаёт [от Солнца] чрезвычайно медленно, так что, когда она появляется вновь в том же самом месте, ею проделан уже полный оборот»[15]. В этом высказывании можно увидеть утверждение о космической природе комет, периодичности её движения и даже о физической природе кометного хвоста, на котором рассеивается солнечный свет, и который, как показали современные исследования, действительно в значительной степени состоит из газообразной воды. Сенека (I в. н. э.) не только говорит о космическом происхождении комет, но и предлагает способ доказательства периодичности их движения, реализованный Галлеем: «Необходимо, однако, чтобы были собраны сведения о всех прежних появлениях комет; ибо из-за редкости их появления до сих пор невозможно установить их орбиты; выяснить, соблюдают ли они очерёдность и появляются ли точно в свой день в строгом порядке»[16].

Идея Аристотеля была опровергнута Тихо Браге, который показал отсутствие у кометы 1577 года параллакса (проведя измерения положения кометы в Дании и в Праге). При его точности измерений это означало, что она находится, по крайней мере, вчетверо дальше, чем Луна. Однако сохранялась неопределённость в вопросе о том, обращаются ли кометы вокруг Солнца или просто пролетают по прямым путям через Солнечную систему[17].

Эдмунд Галлей В 1680—1681 годах 24-летний Галлей наблюдал яркую комету (C/1680 V1, называемую часто кометой Ньютона), которая сначала приближалась к Солнцу, а потом удалялась от него, что противоречило представлению о прямолинейном движении. Исследуя этот вопрос, Галлей понял, что центростремительная сила, действующая на комету со стороны Солнца, должна убывать обратно пропорционально квадрату расстояния. В 1682, в год очередного появления кометы, названной впоследствии его именем, Галлей обратился к Роберту Гуку с вопросом — по какой кривой будет двигаться тело под действием такой силы, но не получил ответа, хотя Гук и намекнул, что ответ ему известен. Галлей отправился в Кембридж к Исааку Ньютону[18], который сразу же ответил, что, согласно его вычислениям, движение будет происходить по эллипсу[19]. Ньютон продолжал работать над проблемой движения тел под действием сил тяготения, уточняя и развивая расчёты, и в конце 1684 года послал Галлею свой трактат «Движение тел по орбите» (лат. De Motu Corporum in Gyrum)[20]. Восхищённый Галлей доложил о результатах Ньютона на заседании Лондонского королевского общества 10 декабря 1684 года и испросил у Ньютона разрешения напечатать трактат. Ньютон согласился и обещал прислать продолжение. В 1686 году по просьбе Галлея Ньютон переслал первые две части своего расширенного трактата, получившего название «Математические начала натуральной философии», в Лондонское королевское общество, где Гук вызвал скандал, заявив о своём приоритете, но не был поддержан коллегами. В 1687 году на деньги Галлея тиражом 120 экземпляров самый знаменитый трактат Ньютона был напечатан[21]. Таким образом, интерес к кометам заложил основы современной математической физики. В своём классическом трактате Ньютон сформулировал законы гравитации и движения. Однако его работа над теорией движения комет ещё не была закончена. Хотя он подозревал, что две кометы, которые наблюдались в 1680 и 1681 годах (и которые вызвали интерес Галлея), были на самом деле одной кометой до и после прохождения вблизи Солнца, он не смог полностью описать её движение в рамках своей модели[22]. Это удалось его другу и издателю Галлею, который в работе 1705 года «Обзор кометной астрономии» (лат. Synopsis Astronomiae Cometicae) использовал законы Ньютона для учёта гравитационного влияния на кометы Юпитера и Сатурна[23].

Памятная табличка, посвящённая Эдмунду Галлею в Вестминстерском аббатстве в Лондоне После изучения исторических записей Галлей составил первый каталог элементов орбит комет и обратил внимание на совпадение путей комет 1531 (наблюдавшаяся Апианом), 1607 (наблюдавшаяся Кеплером) и 1682 гг. (которую наблюдал он сам), и предположил, что это одна и та же комета, обращающаяся вокруг Солнца с периодом 75—76 лет. На основании обнаруженного периода и с учётом грубых приближений воздействия больших планет, он предсказал возвращение этой кометы в 1758 году[24].

Предсказание Галлея подтвердилось, хотя комету не могли обнаружить до 25 декабря 1758 года, когда её заметил немецкий крестьянин и астроном-любитель И. Палич. Через перигелий комета прошла лишь 13 марта 1759 года, поскольку возмущения, вызванные притяжением Юпитера и Сатурна, привели к задержке на 618 дней[25]. За два месяца до нового появления кометы это запаздывание было предвычислено А. Клеро, которому помогали в вычислениях Ж. Лаланд и мадам Н.-Р. Лепот. Погрешность расчётов составила всего 31 день[26][27][28]. Галлей не дожил до возвращения кометы, он умер в 1742 году[29]. Подтверждение возвращения комет было первой демонстрацией того, что не только планеты могут обращаться вокруг Солнца. Это стало первым успешным подтверждением небесной механики Ньютона и ясной демонстрацией её предсказательной силы[30]. В честь Галлея комету впервые назвал французский астроном Н. Лакайль в 1759 году[30].

Параметры орбиты

Анимация движения кометы Галлея по орбите Период обращения кометы Галлея за последние три столетия составлял от 75 до 76 лет, однако за всё время наблюдения с 240 г. до н. э. он изменялся в более широких пределах — от 74 до 79 лет[30][31]. Вариации периода и орбитальных элементов связаны с гравитационным влиянием больших планет, мимо которых пролетает комета. Комета обращается по сильно вытянутой эллиптической орбите с эксцентриситетом 0,967 (0 соответствует идеальной окружности, 1 — движению по параболической траектории). При её последнем возвращении имела в перигелии расстояние до Солнца равное 0,587 а. е. (между Меркурием и Венерой) и расстояние в афелии более 35 а. е. (почти как у Плутона). Орбита кометы наклонена к плоскости эклиптики на 162,5° (то есть, в отличие от большинства тел солнечной системы, она движется в направлении, противоположном движению планет, и её орбита наклонена к орбите Земли на 180−162,5=17,5°)[32]. Этот факт оказал влияние на выбор даты и места встречи с кометой космических аппаратов во время её возвращения в 1986 году[33]. Перигелий кометы приподнят над плоскостью эклиптики на 0,17 а. е.[34] Вследствие большого эксцентриситета орбиты скорость кометы Галлея по отношению к Земле является одной из самых больших среди всех тел Солнечной системы. В 1910 году при пролёте мимо нашей планеты она составила 70,56 км/с (254016 км/ч)[35]. Поскольку орбита кометы сближается с земной орбитой в двух точках (см. анимированный рисунок), порождаемая кометой Галлея пыль образует два наблюдаемых на Земле метеорных потока: эта-Аквариды в начале мая и Ориониды в конце октября[36].

Комета Галлея классифицируется как периодическая или короткопериодическая комета, то есть такая, период обращения которой меньше 200 лет[37]. Кометы с периодом обращения более 200 лет называются долгопериодическими. Короткопериодические кометы имеют в основном малое наклонение орбиты к эклиптике (порядка 10 градусов) и период обращения порядка 10 лет, поэтому орбита кометы Галлея несколько нетипична[30]. Короткопериодические кометы с орбитальным периодом обращения менее 20 лет и наклонением орбиты 20—30 градусов или менее называются семейством комет Юпитера. Кометы, орбитальный период обращения которых, как у кометы Галлея, составляет от 20 до 200 лет, а наклонение орбиты — от нуля до более 90 градусов, называются кометами галлеевского типа[37][38][39]. На сегодняшний день известно только 54 кометы галлеевского типа, в то время как число идентифицированных комет семейства Юпитера составляет около 400[40].

Предполагается, что кометы галлеевского типа изначально были долгопериодическими кометами, орбиты которых изменились под влиянием гравитационного притяжения планет-гигантов[37]. Если комета Галлея прежде была долгопериодической кометой, то она скорее всего происходит из облака Оорта[39] — сферы, состоящей из кометных тел, окружающей Солнце на расстоянии 20 000—50 000 а. е. В то же время семейство комет Юпитера, как считается, происходит из пояса Койпера[39] — плоского диска малых тел на расстоянии от Солнца между 30 а. е. (орбита Нептуна) и 50 а. е. Предлагалась и другая точка зрения на происхождение комет галлеевского типа. В 2008 году был открыт новый транснептуновый объект с ретроградной орбитой, аналогичной орбите кометы Галлея, который получил обозначение 2008 KV42[41][42]. Его перигелий располагается на расстоянии 20 а. е. от Солнца (соответствует расстоянию до Урана), афелий — на расстоянии 70 а. е. (превосходит удвоенное расстояние до Нептуна). Этот объект может быть членом нового семейства малых тел Солнечной системы, которое может служить источником комет галлеевского типа[43].

Результаты численного моделирования показывают, что комета Галлея находится на нынешней орбите от 16 000 до 200 000 лет, хотя точное численное интегрирование орбиты невозможно из-за появления неустойчивостей, связанных с возмущением планет на интервале более чем несколько десятков оборотов[44]. На движение кометы также существенно влияют негравитационные эффекты[44], поскольку при приближении к Солнцу она испускает сублимирующиеся с поверхности струи газа, приводящие к реактивной отдаче и изменению орбиты. Эти изменения орбиты могут вызывать отклонения во времени прохождения через перигелий до четырёх дней[45][46].

В 1989 году Чириков и Вечеславов, проанализировав результаты расчётов 46 появлений кометы Галлея, показали, что на больших масштабах времени динамика кометы является хаотичной и непредсказуемой. При этом на масштабах времени порядка сотен тысяч и миллионов лет поведение кометы можно описать в рамках теории динамического хаоса[47]. Этот же подход позволяет получать простые приблизительные оценки времени ближайших прохождений кометы через перигелий[48].

Предполагаемое время жизни кометы Галлея может составлять порядка 10 миллионов лет. Последние исследования показывают, что она испарится или распадётся на две через несколько десятков тысячелетий, либо будет выброшена из Солнечной системы через несколько сотен тысяч лет[39]. За последние 2000—3000 возвращений ядро кометы Галлея уменьшилось в массе на 80—90 %[13].

Расчёты прошлых и будущих появлений кометы Галлея История исследований орбиты кометы Галлея[49] неразрывно связана с развитием вычислительных методов в математике и небесной механике.

В 1705 году Галлей опубликовал параболические орбитальные элементы для 24 хорошо наблюдавшихся комет: «Собрав отовсюду наблюдения комет, я составил таблицу, плод обширного и утомительного труда, небольшую, но небесполезную для астрономов»[50].

Он заметил схожесть орбит комет 1682 года, 1607 года и 1531 года и опубликовал первое верное предсказание возвращения кометы.

Элементы орбит комет 1531, 1607 и 1682 гг., полученные Галлеем[34] Прохождение перигелия Наклонение Долгота узла Долгота перигелия Перигелий, а. е. 26.08.1531 162°18′ 50°48′ 301°36′ 0,58 27.10.1607 162°58′ 50°21′ 302°16′ 0, 58 15.09.1682 162°24′ 49°25′ 301°39′ 0,57 Всё с той же периодической кометой Галлей отождествил и комету 1456 года, двигавшуюся между Землёй и Солнцем ретроградным образом, хотя из-за недостатка наблюдений он и не смог для этого появления определить параметры орбиты. Эти идентификации позволили предсказать новое появление той же кометы в 1758 году, через 76 лет после последнего появления. Комета действительно вернулась, и была обнаружена Паличем в Рождество 25 декабря 1758 года. Ещё более точное предсказание времени этого возвращения кометы сделал Клеро с помощниками, рассчитавший возмущение, вызываемое в движении кометы Юпитером и Сатурном (Уран, Нептун и Плутон ещё не были открыты). Он определил, что момент прохода через перигелий приходится на 13 апреля с оценённой погрешностью в один месяц (ошибка действительно составила месяц, поскольку комета прошла перигелий 12 марта). Хорошие предсказания следующего возвращения 1835 года были даны Дамуазо и Понтекуланом, при этом впервые была рассчитана эфемерида, то есть будущий путь кометы среди звёзд, но точнее всего, с ошибкой лишь в 4 дня, предсказал возвращение кометы Розенбергер, для этого ему пришлось учесть и возмущение новооткрытого Урана. Появление кометы 1910 года, уже методом численного интегрирования точно предсказали Кауэлл и Кроммелин[51].

Идентификацию кометы 1456 года на основании обнаруженных дополнительных наблюдений смог подтвердить Пингре (1783—1784 годы). Обратившись к наблюдениям, зафиксированным в китайских хрониках, Пингре среди прочих также рассчитал приблизительные орбиты великой кометы 837 года и первой кометы 1301 года, но не опознал в обеих комету Галлея.

Ж.-Б. Био в 1843 году, уже зная средний период кометы Галлея, откладывая его назад в прошлое, попытался идентифицировать предыдущие появления кометы Галлея среди зафиксированных китайских наблюдений после 65 года до н. э. Во многих случаях он предложил несколько возможных кандидатов. На основании похожести орбит Био смог также идентифицировать как комету Галлея комету 989 года. Используя китайские данные Био, Лагер (1843) распознал комету Галлея в осенней комете 1378 года, сравнив с описаниями рассчитанный на основании известных элементов орбиты видимый путь кометы на небе. Аналогичным образом им были выявлены наблюдения кометы Галлея в 760, 451 и 1301 годах.

В 1850 году Дж. Хинд попытался найти прошлые появления кометы Галлея в европейских и китайских хрониках ранее 1301 года, как и Био, опираясь на приблизительный интервал между возвращениями около 76,5 года, но проверяя соответствие наблюдений известным орбитальным элементам. Из 18 его идентификаций до 11 года до н. э. больше половины (1223, 912, 837, 603, 373 и 11 год до н. э.) оказались, однако, ошибочны.

Доказательная связь всех появлений возможна лишь при прослеживании непрерывных изменений орбиты кометы под действием возмущений планет солнечной системы в прошлом, как это делалось при предсказании новых появлений. Такой подход впервые применили Кауэлл и Э. К. Д. Кроммелин (1907)[52][53][54], используя приближённое интегрирование уравнения движения назад во времени, методом варьирования элементов. Взяв за основу достоверные наблюдения с 1531 по 1910 год, они предположили, что эксцентриситет орбиты и её наклонение остаются постоянными, а расстояние перигелия и долгота восходящего узла непрерывно меняются под действием возмущений. Первые порядки возмущений периода кометы вычислялись с учётом действия Венеры, Земли, Юпитера, Сатурна, Урана и Нептуна. Движение кометы удалось точно проследить до 1301 года и с меньшей точностью до 239 года до н. э.[55][56][57][58][59] Ошибка их метода в оценке момента прохождения через перигелий для самого раннего появления достигла 1,5 года, и поэтому они использовали в статье дату 15 мая 240 года до н. э., следующую из наблюдений, а не из расчётов.

Моменты прохождения кометы Галлея через перигелий далее попытался рассчитать назад от 451 года н. э. до 622 года до н. э. русский астроном М. А. Вильев. Используя моменты прохождения Вильева на промежутке от 451 года н. э. до 622 года до н. э. и результаты Кауэлла и Кроммелина за период с 530 по 1910 год, М. М. Каменский[60] подобрал интерполяционный ряд Фурье для орбитальных периодов. Хотя эта формула соответствовала данным, использованным для её получения, её экстраполяция за пределы области исходных данных оказывается бесполезной. Так же как и похожий анализ Ангстрема (1862) дал ошибку в предсказании прохождения через перигелий в 1910 году на 2,8 года, предсказание Каменского[61] следующего возвращения (1986 года) ошибочно на девять месяцев. Любые попытки найти простые эмпирические формулы для определения прошлых или предсказаний будущих появлений кометы, не учитывающие динамическую модель движения кометы под действием гравитационных возмущений, не имеют смысла[49].

В преддверии нового появления кометы Галлея в 1986 году активизировались исследования её прошлых появлений:

В 1967 году Джозеф Брейди и Эдна Карпентер на основании 2000 наблюдений двух предыдущих появлений кометы Галлея определили предварительную орбиту и рассчитали, что предстоящее прохождение перигелия будет 4 февраля 1986 года (ошибка, вызванная неучётом гравитационных реактивных сил, составила около 4 дней)[62]. В 1971 году те же авторы[63] на основании около 5000 телескопических наблюдений уже четырёх предыдущих появлений смогли связать четыре этих появления численным интегрированием, учтя негравитационные силы в виде векового члена, и предсказали время прохождения перигелия в 1986 году с погрешностью около 1,5 часов. Они также впервые применили прямое численное интегрирование для исследования древних появлений кометы Галлея, используя эмпирический вековой член в уравнениях движения кометы для учёта негравитационных эффектов. Орбита кометы, вычисленная по последним четырём появлениям, была затем численно проинтегрирована назад в прошлое до 87 г. до н. э. Моменты прохождения через перигелий удовлетворительно согласовывались с данными наблюдений, приведёнными Киангом в работе 1971 года с 1682 по 218 год. Однако дальнейшее интегрирование привело к заметному расхождению, начиная с появления 141 года. В 141 году реальная комета прошла на расстоянии в 0,17 а. е. от Земли и испытала возмущение несколько отличающееся от того, что получилось в расчётах. Поскольку интегрирование не было увязано с наблюдениями ранее 1682 года, небольшое отличие между рассчитанным и реальным движением было усилено близким прохождением около Земли в 141 году. В 1982 году Брейди уточнил эти расчёты[64]. В 1971 году Тао Кианг, заново проанализировав все известные европейские и китайские прошлые наблюдения[45], использовал метод варьирования элементов для исследования движения кометы Галлея от 1682 года вспять до 240 г. до н. э. Учтя влияние на орбитальные элементы возмущений всех планет, Кианг смог уточнить значения моментов прохождения чере